— Портишь хорошую вещь, — заметила она, не отрываясь от суровых и торжественных строчек, которые следовало вывести если не золотыми чернилами — их не было — так хоть правильным унциалом походной канцелярии императора Ираклия.

— И делаю правильную вещь, — откликнулась ученица. — Белые перья — правильный плюмаж для высшего начальства, да и держатель у тебя на шлеме, уж прости, точно не под гребень с «щёткой» из конского волоса. Если уж ты решилась открыть себя миру, так сделай это красиво.

— А куда мне деваться? За этим мостом единственный доступный мне горнопромышленный район.

Августина подумала и прибавила:

— Потеряем — на мир опустится тьма. Лет на восемьсот. Так и будут называть: «Тёмные века».

— Пророчествуешь?

— Так это… Демонов для ворожбы не призываю. Вне храма, с покрытой головой. Так, согласно апостолу Павлу, можно.

Наконец, щипцы сжали раскалённую монету, последнее перо оказалось прилажено к шлему — а враги всё не решались ступить на мост. Комендант тянул время. Надеялся на чудо? Будет ему чудо! Анна подняла копьё с привычным уже флажком — и только сейчас обратила внимание на то, что должна была заметить давным-давно.

Верно, что христограмму на щитах рисуют многие воины-христиане, иные — в приказном порядке, иные, наоборот, нарушая установленную для их части единообразную окраску. Знак примелькался, потускнел, вышел из моды — многочисленные поражения доказали, что одного изображения монограммы Христа недостаточно чтобы «сим побеждать».

Анна как-то позабыла, почему хи-ро не украшает знамёна, да и свой флажок на копье как знамя и не воспринимала. Зато теперь… Золочёное серебро на алом фоне блеснуло новым блеском, обещанием славы.

Она вскинула его вверх, позволяя ветерку играть с лёгким полотнищем. Спросила:

— Это у меня выходит что, лабарум? Штандарт равноапостольного Константина?

Августина совершенно серьёзно кивнула.

— Он самый. Только теперь он мой.

Мгновение помолчала и поправилась:

— Наш.

* * *

За валами Луэнцина весело бесилась вражеская конница. Не просто знакомые клановые рожи с той стороны, что регулярно заявлялись за привычной добычей. Это тоже были, ни одной забубённой головушки, что ещё не разбита, не отсутствовало. Плащи, лошади, рисунки на щитах позволяли опознать почти всё отребье с границы.

Было и немало незнакомцев — верно, тех, кто обычно жил хозяйством и охотой и в набеги не хаживал.

Главное — среди весельчаков-налётчиков выделялась, как старые волки среди молодых да слегка заматеревших, сотня королевского комитата. Не золочёными шлемами и сапогами, не алыми плащами поверх доспеха, не значком-драконом даже — порядком. Именно они не позволили ошалевшим от удачи клановым всадникам поделить оставшееся в домах барахло, взять выкуп за полон — а прямо на месте, зачем время тянуть? — и бежать, бежать с земли легиона за реку Тейфи.

Эти не гарцевали вдоль валов, выкрикивая обидное.

Эти собрали всех горожан, кто не успел укрыться в цитадели, и теперь выстраивали перед её двойными рвами. Показывали родичей и соседей, которые вот-вот умрут — если, конечно, форт не пропустит основные силы кередигионцев через мост. К холмам и скрытым в них шахтам, над которыми почему-то никак не поднимется дымный столб тревоги.

Самое страшное, люди тут, внутри, начали узнавать заложников, и это касалось не только горожан. Центуриону пришлось смотреть, как его солдаты стискивали кулаки и зубы, на лицах ярость мешалась с растерянностью. У кого в городе зазноба, а то и невеста. К кому семья приехала — форт же, и целых две центурии гарнизона. Надёжно, безопасно, почти Моридун! А были ещё друзья, хорошие знакомые, просто люди, которых солдаты готовились защищать, встав между ними и врагами.

Но что делать, когда дело обернулось вот так?

Старший из двух командиров, смотревших сейчас на вражескую конницу со стен форта, центурион-принцепс Григорий Флавий Макдара, исторических книг не читал вовсе — зато историю своего легиона изучал изустно, от старших товарищей. Сперва то, что в юного рекрута вместе с простейшими ударами меча вбивал виноградной палкой кампидоктор, потом то, что доводил до своего помощника пожилой центурион. Потом — слушал рассказы в претории и при дворе Защитника — в Диведе центурион — это фигура! Их на всё маленькое государство должно было быть ровно шесть — пятеро в легионной пехоте и один в легионной же коннице. Слишком малое число, от которого спасли сверхштатные должности — с ними стало десять. Всё равно немного, и среди этих избранных есть те, кто старше. В организованной на манер первой когорты старых легионов вексилляции оставалось прежнее деление на гастатов, принципов и пилов, и карьерный рост от второго гастата до примипила, который и командует вексилляцией в деле. Макдара в этой табели был вторым после примипила — что немало говорит о важности Луэнцина.

В общем, ни отец нынешнего Защитника, ни он сам, неуча на такой должности не потерпели бы. Ну, а история — это обязательно. История рассказывает, до чего могут додуматься умные люди, и, что важней, над чем им приходится думать. Ситуации!

Вот только Григорий Макдара никак не предполагал, что окажется в положении римских командиров в Британии времён Великого Заговора!

Вот в этом-то легионная история и отличается от книжной: там больше панегирики Феодосию Старшему, который навёл порядок и сделал ну очень хорошо… меньше, чем на сорок лет, как выяснилось. Нет, и из этого можно вынести многое: как полководец готовил войска, как лично выбирался на рекогносцировку, как устраивал засады на варваров и людей своих этому учил. До сих пор никто лучше не постиг войну в здешних холмах.