— Как вам известно, джентльмен никогда не запихнет ножа в рот.

Он продуманно кланяется и, хлопая складками плаща, удаляется из салона, мурлыкая мелодию Оффенбаха. Боровский продолжает сидеть на стуле, слегка улыбаясь.

А потом наступает ночь, и время вахты постепенно подходит к концу.

Почти половина третьего. Электрическое освещение на борту немного нестабильно, не мигает, а дрожит, как почти незаметно дрожат его руки. Время от времени сильнее чувствуется вибрация машинного отделения, проходя сквозь судно, как озноб. Внизу, у котлов, работают люди; на командном мостике кто-то несет вахту. Все остальное тихо: не слышно шагов, тяжелого ночного дыхания. Боровский сидит, как сидел уже шесть раз за время путешествия, и ждет, пока пройдет время с двух до четырех часов. Он немного листает журнал, лежащий рядом, но наталкивается на пару разворотов, где на фотографиях безупречного качества — светлые фигуры на темном фоне — видно, как американские пехотинцы тренируются душить противника проволокой в темноте, а о таких вещах он осведомлен настолько подробно, что откладывает журнал. Раздумывает, не сходить ли за книгой, забытой в каюте, но оставляет эту идею.

Сидя совершенно без сна и смотря в потолок, он чувствует два небольших удара о судно, две небольших помехи. Они не исходят из машинного отделения и не совпадают с его ритмом, а ощущаются как огромная рука, рука размером с корабль, слегка ударяющая корпус ниже ватерлинии.

Взрывов не слышно.

Затем вибрации машин снова без помех проникают сквозь судно, и негромко хлопает сложенная столешница.

Внезапно все повторяется ближе: судно криво приподнимается, не высоко, не сильно, но неприятно отчетливо и целенаправленно, и опускается вновь. Потом слышится мягкий удар, как будто на растянутый пожарными тент падает тело. Раньше Боровский такого не слышал, но знает, что это: глубинные бомбы, не настолько далеко, чтобы не вызывать беспокойства.

Он встает, чтобы чем-то заняться: на вахте его задача — следить, чтобы все гражданские пассажиры выбрались из кают и поднялись наверх, если прозвучит тревога. Но он знает и то, что его за-дача — сохранять спокойствие, пока большой звонок громкого боя в салоне не начнет грохотать. Он стоит посреди салона и ждет, глядя на большой латунный молоток в нескольких миллиметрах от колокола, и подходит поближе, но тот совершенно неподвижен.

Пока он стоит и ждет, взрывается еще одна глубинная бомба. Теперь, когда он не сидит, кажется, что движение судна менее заметно, чем он думал; но звук такой же.

Как будто чтобы подготовиться к тому, что нужно будет сделать, он обходит коридоры. Они освещены голубым светом ночных ламп, и свет виден только в одном вентиляционном отверстии над дверями, в пятой каюте, у мистера Эзры. Сколько еще проснулись от этого, думает Боровский, и лежат в темноте в ожидании продолжения? Его шаги по ковру не слышны, и он проходит мимо трапов, через коридор по левому борту и возвращается в салон. Звонок висит на стене, не стуча в свой металлический щит.

Боровский проходит через шлюз затемнения на палубу, чтобы посмотреть. На нем спасательный жилет, и тяжелые черные занавески из бархатного вельвета цепляются за него, когда он проходит мимо.

Снаружи на палубе темнота, густая и влажно-соленая. Он нащупывает поручень и ощущает в руке его прохладную твердость. Затем становится видна корабельная волна, обрамленная светом и неизменная среди мягкой зыби, остро выгибающаяся на водной глади. Когда он поднимает голову, звезды лежат безмолвно, как потертая отделка на черной пробковой обшивке. Не слышно ничего, кроме стука машин «Барамы» и шума, с которым штевень режет море. Он стоит и смотрит в темноту.

Потом далеко на горизонте тихо и быстро взвивается оранжевый полукруг. Он быстро гаснет, все черно. «Барама» сильно дрожит. Проходит несколько секунд, пока Боровский стоит, держась за релинг, и вслушивается в море, и ждет, что услышит удары звонка внутри в салоне за плотной светонепроницаемой завесой.

Слышен взрыв, слабее, чем он ждал: громкий залп и потом вибрация, как от языка колокола.

Потом на том месте, где раскрывался оранжевый веер, виден свет, похожий на масляную лампу, которая занимается, недолго горит ясным пламенем и потом гаснет, как будто зашипел упавший фитиль.

Теперь слышны взрывы глубинных бомб, один за другим, на несколько сантиметров выталкивающие «Бараму» из воды.

Ничего не видно, и Боровский стоит, представляя себе, как они выстреливают по дуге с кормы корвета и плюхаются в воду, а потом на поверхности воды видны только их большие пенные шляпки.

Взрывы слышны с интервалом примерно в полминуты, потом чаще, теперь дольше тихо, потом единичный грохот, потом тишина.

Стрела корабельной волны, шумя, указывает вперед. Руки Боровского отпускают влажный поручень. Он проходит вперед и смотрит на мостик, но там нет никакого необычного движения и не слышно никаких голосов.

— Все закончилось? — спрашивает он в темноту, но никто его не слышит.

Он чувствует, что в воздухе холодно, и стужа проникает по спине под пухлый спасательный жилет. Через первую занавеску светового шлюза он входит в темноту, которая чернее и меньше темноты снаружи, нащупывает край внутренней занавески, и свет салона бьет ему в глаза.

Здесь внутри все тихо и по-прежнему, и он уходит к стулу в углу и сидит там как раньше. Когда он смотрит на звонок громкого боя, молоток уже не выглядит таким напряженным. Дежурить осталось еще час и пять минут.

Он немного сидит с закрытыми глазами; потом его окружает звук множества тихих шагов в комнате. Они раздаются непрерывно, как будто падают тяжелые дождевые капли, и он сидит неподвижно и ждет, пока соберутся те, кто ходит так тихо.

Когда он наконец открывает глаза, их много. На всех синяя форма или бушлаты. Они лежат на полу в позах, которые принадлежат отныне только им и никогда не изменятся. Изо рта тех, у кого не сомкнуты губы, тонкими струйками вытекает вода, растекающаяся по ковру темными пятнами. Некоторые еще шевелятся: они подтягивают ноги к телу как новорожденные и вскидывают руки, и лица у них искажены, губы растянуты к челюстям и щекам, под скулами твердые узлы.