Долговязый младший лейтенант из Британии, которого зовут то ли Паркер, то ли Паркинг, сидящий на стуле напротив, смотрит на Боровского и говорит:

— Вот то, о чем я много раз пытался рассказать, случилось снова. Вы не можете перестать про это спрашивать, а мы не можем рассказать про это, как есть. Я не буду пытаться это описать. Я ненавижу море, и когда мок и мерз две недели, то думаешь, что лучше бы пошел в летчики, хотя летать — самое противное занятие, которое я могу себе представить. Но все это в принципе ерунда: по-настоящему убивает, когда видишь, что твои товарищи лежат в море. Нам никогда не объяснить, каково это.

Доктор сидит один за столом поблизости и курит трубку. Он качает головой.

Теперь, когда они ничего не говорят, Боровскому слышно тихое поскрипывание мокрой одежды утонувших и бульканье воды, которая вытекает у них изо рта. Доктор говорит:

— Но все-таки смерть в воде чистая.

Боровский сидит тихо и слушает их спокойные голоса. Он хочет что-то спросить, но ему мешают движения среди лежащих — их коленей, сгибающихся к груди, рук, опускающихся на грудь крест-накрест, дыхания, с бульканьем выходящего наружу, и лица, утрачивающего выражение. Доктор повторяет:

— Смерть от воды — чистая.

Прежде чем Боровский слышит голос, он замечает, что за его стулом стоит О’Коннор:

— Когда горишь на море, то замечаешь, что это не очень-то чисто. Помню я немного, потому что жизни во мне было не намного больше, чем в этих ребятах в углу, но потом не кажется, что это было чисто.

Доктор говорит:

— Умереть глубоко в воде, это очищает, охлаждает кожу.

О’Коннор говорит:

— Не надо про чистоту. Со мной это было два раза. Чистым это не назовешь.

Паркер или Паркинг говорит:

— Я никогда не пробовал, но насколько мне известно, чисто — не самое подходящее слово.

Доктор посасывает трубку и смотрит на Боровского; он почти незаметно подмигивает левым глазом.

Паркер или Паркинг говорит:

— Нет никакого толку об этом говорить. Нет никакого толку на них смотреть. Бессмысленно их помнить. Если я переживу войну, то открою в Дорсетшире архитектурное бюро. У меня жена оттуда. Я никогда не стану встречаться с кем-то, кто был во флоте. Никогда не буду проектировать дом для кого-то, кто был во флоте. Никогда не стану разговаривать об этом. Никогда не расскажу об этом Эдит. Я не буду помнить о них.

Говоря, младший лейтенант сидит, отвернувшись от утонувших товарищей и не видит, как беспорядочно они разбросаны по полу, не видит этих маленьких шевелений: мускулов, начинающих расслабляться, тканей, теряющих эластичность. Доктор говорит:

— Со мной должно было случиться нечто подобное. Не буду утомлять вас этим, но смерть в воде… Мне никому не удастся помочь, даже в этот раз. Меня сбросит с разломанными досками палубы в море, я не успею сделать ничего, чтобы кому-то помочь, а потом все кончится. Не стану утомлять вас стариковскими рассказами, но смерть под водой очищает, дарит прохладу.

Паркер или Паркинг говорит:

— У меня получается не смотреть, но не получается не слышать, как капает вода.

О’Коннор говорит:

— Большинство может много чего выдержать, много чего перенести, но чего выдержать нельзя, так это слишком много думать про то, чего, как выяснилось, не выдерживаешь. Нам нужно помолчать. Хватит.

Паркер или Паркинг пожимает плечами:

— Не преувеличивайте. Эта ситуация не последняя, если доведется участвовать в продолжении. Не обращайте внимания на доктора. Он стар и действительно так думает, поэтому это неважно. Следите только, чтобы не вспоминать их.

Потом младший лейтенант смотрит на Боровского и спрашивает:

— Что ты чувствуешь, друг? Что с тобой случилось?

Боровский отвечает, слушая хлюпанье мокрой от морской воды одежды:

— У меня было так же, как с О’Коннором. Теперь, когда он стоит за мной, мы один и тот же человек: с нами случилось одно и то же. То же самое скоро случится и с вами. Нам выдали довольствие. Тебе немного не хватило.

Паркер или Паркинг отвечает:

— Большинство выдерживает больше, чем кажется.

Боровский видит руку О’Коннора у себя над головой, показывающую на утонувших товарищей, и слышит, как тот хрипло кричит:

— Хватит, хватит! Мы больше не можем.

Доктор незаметно улыбается Боровскому, но ничего не говорит. К слабому скрипу мокрой одежды присоединяется другой звук: свистящий звук медленного разложения и множества пузырьков, поднимающихся на поверхность и лопающихся.

За спиной у Боровского во всю глотку кричит О’Коннор:

— Хватит! Уберите их! Уберите их!