Иллюминаторы по левому борту, с солнечной стороны, открыли впервые за несколько дней, и латунь на рамах сверкала.

На тарелках появилась яичница с беконом, два маленьких пылающих желтых кружка в большом белом, и три зажаренных до коричневого цвета кусочка бекона, выложенных вокруг треугольником. Мистер Эзра непривычно выразительным лекторским голосом говорил:

— Почти всегда справедливо мнение, что уже с первого взгляда о человеке можно многое сказать. Внешний вид, но прежде всего — поведение, маленькие жесты и гримасы, человек не осознает, что кто-то их замечает. Самое верное впечатление получаешь, разумеется, если человек находится в срединном положении, когда видишь его в первый раз. — Он обильно намазал масло на поджаренный хлеб, и растаяв, оно заблестело на солнце, а затем впиталось в золотистую поверхность. — Еще кто-нибудь хочет взять слово? — спросил он.

— Слишком рано, давай кофе, Джеймс, — сказал Техас и помахал.

— Что за срединное положение? — спросила Кэтрин МакЛоклин.

— В жизни всегда то вверх, то вниз, — сказал Банана. — Это ведь не новость, так? Срединное положение занимаешь или на пути вверх, или на пути вниз. Тогда ты, как принято считать, обычный. Теперь все понятно или нужно это пояснить? Представьте себе волны.

— Представьте себе число, — сказал Техас, темноглазо уставившись на нее. — Умножьте на два. Потом возьмите четверть получившегося и сложите с половиной изначального числа. Результатом и будет среднее.

— You’re awfully tricky both of you this morning [107] , — сказала Кэтрин МакЛоклин. — А вы как? — обратилась она к поляку. — Не вспомните каких-нибудь школьных розыгрышей?

— Не думаю, — сказал он, наблюдая, что Тони и Кэтрин вчерашнего вечера — это что-то только для них двоих; и посмотрел на белый висок и мягко изогнутую бровь — там, где кисточка поднялась и оставила едва заметную тонкую линию.

— В то же время, — продолжал Банана, — людей не знаешь, пока не посмотрел на них достаточно долго. Именно повтор определяет окончательное впечатление: сначала, когда видишь, как люди снова и снова следуют той же схеме, возникает определенное ощущение их границ. Сами себя мы таким образом не видим: что делаем, мы не знаем, впечатления, что наши размышления совершенно новы и свежи творчески, у нас тоже нет. Поэтому-то, — сказал Банана Джо и выставил подбородок, чтобы всосать с вилки желток, — люди осознанные не верят в постоянство характера, а вот те, кто только смотрит на других и не пытается увидеть себя самих, они верят в неизменность.

— И что же тогда правильно? — спросила Кэтрин МакЛоклин.

— Кто угодно может измениться, — ответил Банана. — Кто угодно может выздороветь, и кто угодно может разъехаться по швам. Кто угодно может изменить объект имитации, это самое обычное дело.

— To hell with it, — сказал Техас. — I want my coffee [108] .

— Вот пример повтора, — сказал Банана Джо. — Наш друг из Техаса обладает как минимум постоянным характером. Но я не думаю, что господа действительно осознали мою теорию повторений. Следует установить границы вероятного в человеке. В дальнейшем возможны отклонения, но ими можно пренебречь. Это полностью соответствует современному естествознанию, рассматривающему причинно-следственные отношения как имеющие статистическую природу. Эта теория полностью обоснована научно.

— Никакие теории не научные, — сказал Техас. — Theories are entirely unscientific.

— Голос Америки, — сказал Банана Джо. — Напрямик, не задумываясь, ясно и решительно. Мальчишка из колледжа как гражданин мира.

— А как там у вас на Ямайке? — спросила Кэтрин МакЛоклин. — Какие вы там граждане мира?

— Точно так же, как в Европе, — сказал Эзра. — Раздражены, болтаем, успокаиваемся на минутку, изобретя теорию, в которую сами не верим. Только мистер Боровский умеет смолчать, но от этого он тоже веселее не становится. Не обращайте на меня внимания, — сказал Банана. — Печень ни к черту, по вечерам пью слишком много виски.

Он неожиданно встал, коротко кивнул, дрогнув щеками, повесил спасательный жилет на плечо и пошел к двери, широкое цилиндрическое тело с короткими ногами, оканчивающимися маленькими ступнями. По лестнице он поднялся ловко и быстро.

— Он в общем-то хороший человек, — сказала Кэтрин МакЛоклин. — Почему никто из нас не смог сказать ему, что он хороший человек? Теперь он сидит там наверху и думает, что не нравится нам.

— I don’t, no-how [109] , — ответил Техас.

— Его это не настолько интересует, — сказал поляк. — Что вы думаете. Что мы думаем.

— На этот счет вы точно ошибаетесь, мистер Боровский, — ответила девушка. — Практически всех волнует, что думают о них практически все. Это отличная рабочая гипотеза, которая срабатывает почти всегда.

Техас зло глянул на нее своими темными зрачками со стертыми контурами.

— I don’t care a damn [110] , — сказал он, схватил спасательный жилет и прошествовал в дверь.

— Да что сегодня со всеми? — спросила девушка.

— Со мной все как обычно, кроме того, что чуть-чуть лучше, — сказал Боровский.

— Тебе нужно побольше разговаривать, Тони, — негромко сказала она. — Мне хочется послушать, как ты разговариваешь.

— Я разговорчивей по вечерам, — сказал он и улыбнулся ей.

— Будь осторожен с тем, что говоришь, — сказала она. — Это может быть проверка.

Когда она посмотрела на него и улыбнулась мелкими белыми зубами и карими глазами, он почувствовал, как его собственная улыбка становится неуклюжей, а грудь наполняется воздухом, как будто он запыхался.