Шрифт:
Чердак встретил нас могильным холодом и удушливым, кислым запахом прелого тряпья, мышиного помёта и застоявшегося времени. Генерал поднял амулет выше. Камень теперь пульсировал бешено, в ритме сердца загнанной, перепуганной птицы.
— Свет, — скомандовал он не оборачиваясь.
Я с трудом заставила свои мысли собраться в кучу. Магия внутри меня неохотно заворочалась, сопротивляясь.
— Lux ?3? — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос.
Дрожащий шар тусклого, желтоватого света возник над моей ладонью, с трудом разгоняя вековую тьму.
Он выхватил из небытия захламлённое пространство: старые, рассохшиеся сундуки, скелеты сломанной мебели, пучки чёрных сухих трав, свисающих со стропил, как петли виселиц. И в самом дальнем углу, за горой старых газет...
— Вон она, — почти неслышно прошептал Белозеров, и я почувствовала, как он напрягся, словно натянутая струна.
Сначала я увидела только бесформенную груду серого тряпья. Но потом это тряпьё шевельнулось. Из него медленно, с хрустом сухих веток, начала подниматься фигура.
Маленькая, скрюченная, обтянутая пергаментной кожей, она напоминала кошмарную карикатуру на старуху. Спутанные волосы, серые и липкие, как паутина, свисали на лицо, а глаза...
Это были не глаза, а две глубокие чёрные дыры, в которых плескалась такая древняя, бездонная тоска, что у меня перехватило дыхание.
Кикимора медленно открыла рот, обнажив ряды острых, как иглы, желтоватых зубов, и завыла. Звук был тихим, хриплым, но он ввинчивался прямо в душу, высасывая последние крохи воли. Свет в моей руке задрожал, стал тускнеть.
— Держитесь, чёрт возьми! — рявкнул Белозеров, хватая меня за плечо. Его прикосновение обожгло, вернуло частичку ясности.
Он поднял амулет высоко над головой, и тот вспыхнул ослепительным серебром. Генерал начал читать заклинание на латыни. Слова были резкими, рублеными:
— Exorcizo te, creatura tenebrarum! In nomine lucis et ignis, relinque hanc domum! ?4?
Кикимора взвизгнула и метнулась в сторону с невероятной скоростью. Но серебряный свет амулета воздвиг перед ней невидимую преграду. Тварь зашипела, металась по чердаку, как загнанная в угол крыса.
— Нужен огонь! Живой! — крикнул генерал, и я увидела, как пот градом катится по его лицу. — Она боится его больше всего на свете! Огонь очищает!
Огонь... Я чувствовала, что сейчас упаду в обморок, но где-то на самом дне души вспыхнуло воспоминание. Вчерашний ритуал. Тепло родного очага.
Собрав все силы, что остались, я мысленно обратилась к самому дому:
— Мой дом... помоги! Ты ведь живой! Дай мне огонь, чтобы изгнать эту скверну!
И дом отозвался. Словно из самой пустоты в моей правой руке материализовалась горящая лучина. Та самая, бесконечная, которой я вчера оживляла камины. Пламя её было ярким, золотым, почти радостным.
— Отлично! — Белозеров выхватил лучину и с силой швырнул её в угол, где в судорогах билась кикимора.
Сухое тряпьё и старые газеты вспыхнули мгновенно, с жадным треском. Кикимора завизжала. На этот раз громко, невыносимо, захлёбываясь в собственном ужасе. Она попыталась прорваться к лазу, но генерал преградил ей путь, выставив вперёд пылающий амулет.
— Vade! Vade et nunquam reveni! ?5? — его голос гремел, сотрясая стропила.
Серебряный свет амулета слился с яростным оранжевым пламенем в один ослепительный вихрь. Кикимора корчилась в этом свете, становясь всё прозрачнее, всё призрачнее, пока не лопнула, как грязный пузырь, растворившись в воздухе. В нос ударил отвратительный запах серы, тухлых яиц и горелого старья.
— Воды! Быстро! — скомандовал Белозеров, уже растаптывая начавшийся пожар тяжёлым сапогом. — Пока весь дом не спалили!
Я кое-как собрала волю в кулак и сотворила струю воды. Она была слабой, тонкой, но её хватило, чтобы залить тлеющие ошмётки.
Мы стояли в наступившей тишине, тяжело и прерывисто дыша. Апатия отступала медленно, как грязный отлив. Я почувствовала ещё не радость, но невероятное, щемящее облегчение. Словно с плеч сбросили тяжёлый, насквозь промокший свинцовый плащ.
— Спасибо... — выдохнула я, чувствуя, как перед глазами всё плывёт.
— Рано благодарить, графиня, — отрезал Белозеров, вытирая пот со лба рукавом. — Мы выставили её вон, но она оставила здесь свой след. Эту липкую метку. Другие паразиты, помельче и похуже, почуют запах вашей слабости и придут на пир. Вам нужна защита. Постоянная защита.
Мы спустились. Варя и Степан уже ждали нас на кухне. Вид у них был такой, будто они только что очнулись от долгого, душного сна. На щёки вернулся румянец, а в глазах вместо тупой покорности светилась жизнь.