Я просто хочу кончить.

Оглядываю клетку и, не заметив поблизости никого, достаю член.

Мне плевать, если кто-то будет смотреть, но в этом месте ничего не бывает бесплатно — даже уединение.

Поначалу я медленно провожу рукой по члену, почти не доставляя себе удовольствия, и вытягиваю одну ногу. Запрокидываю голову, когда от следующего движения внизу живота что-то сладко сжимается.

Теперь много времени не понадобится.

Главное — контроль.

Спешка все портит.

Я закрываю глаза, и от образов людей, наблюдающих за мной, по позвоночнику пробегает дрожь.

Их смех.

Их одобрительные крики.

Они хотят увидеть мою сперму, а я хочу им ее дать.

Только дело никогда не в самой разрядке.

Дело в том, чтобы меня видели, когда я кончаю.

В том, чтобы дать людям представление, за которым они пришли, и все же оставить хоть что-то для себя.

Я ускоряю движения.

Каждый толчок ладони подводит меня все ближе к краю.

И в тот самый момент, когда удовольствие достигает пика, мои глаза распахиваются.

В глубине шатра стоит женщина.

Одна.

Молча.

И смотрит на меня.

Она не подходит ближе. Не касается себя. Не улыбается, не кривится в насмешке и ни с кем не перешептывается.

Просто стоит там, темные кудри обрамляют ее лицо, а взгляд прикован ко мне так, словно она пытается запомнить каждую деталь.

Вот это и выбивает меня из колеи.

Что-то в груди натягивается, будто струна, когда ее взгляд следует за моей рукой.

По моей груди.

По моему лицу.

Без жадности.

Без отчаяния.

Она просто… здесь.

И это ощущается… неправильно.

Нет ни желания угодить ей, ни привычного зуда под кожей, требующего, чтобы она причинила мне боль.

Здесь что-то более тихое.

Что-то…

Чего я, на хуй, вообще не узнаю.

По тому, как ее взгляд скользит вниз по моему телу, я почти ожидаю, что она присоединится.

Но она этого не делает.

Не шевелится.

Такое чувство, будто она просто смотрит на меня и ничего от меня не хочет.

А от меня всегда чего-нибудь хотят.

У меня дергается челюсть, и я ускоряю движение руки.

Сначала я собирался прикрыться, но к черту.

Пусть смотрит.

Я хочу кончить.

Движение руки сбивается, когда удовольствие тугим жаром собирается в яйцах, а затем белые горячие струи спермы покрывают мою ладонь.

Я нахожу взглядом те самые глаза, которые все еще наблюдают за мной, подношу пальцы к губам и слизываю сперму с кожи.

Она не произносит ни слова.

Когда я убираю член обратно в штаны, она разворачивается и выходит из шатра.

Кто, блядь, эта женщина?

Люди умоляли меня об этом.

Платили.

Но никто еще никогда просто… не смотрел, как я дарю удовольствие себе.

И почему-то кажется, будто это что-то значило.

— Ноги, мать их, отваливаются, — говорит Рокер сбоку от моей клетки, усаживаясь на скамью в первом ряду.

Рокер — один из наших клоунов, которые днем разгуливают по Карнавалу. Ночная жизнь, которую мы здесь устраиваем, его особо не привлекает, зато днем он развлекает публику и заставляет всех улыбаться.

Я выдыхаю.

— Зато тебя хоть ветерком обдувает. Сегодня в клетке жарко как в аду.

Он фыркает.

— Думаешь, в костюме и с тонной идиотского грима мне прохладно? Попробуй со мной местами поменяться.

Я смеюсь.

— Ты всегда любил пожаловаться на всякую хрень. Зато у тебя есть работа.

Он кивает.

— Ага. Моя дневная работа клоуном на детских днях рождения точно не приносила столько денег, сколько это место, — он откидывается назад со вздохом. — Когда там должна нагрянуть следующая толпа?

Я пожимаю плечами.

— Кто его знает. Обычно народ здесь весь день не заканчивается, но сегодня мне повезло — Брюс даже позволил поесть.

Рокер опускает взгляд на мою нетронутую еду и склоняет голову набок.

— Ты есть собираешься или следующие пятнадцать минут будешь просто любоваться?

Я хватаю лежащий сверху кусок хлеба и запихиваю его в рот. Потом открываю рот, полный пережеванной еды.

— Видишь? Ем.

Он смеется, встает со скамьи и отряхивает костюм. Его взгляд на мгновение скользит в глубину шатра, словно он проверяет, кто за нами наблюдает.