Шрифт:
— Ладно, лучше пойду отолью, пока народ не набежал, — он кивает в мою сторону. — Развлекайся тут, в своей клетке.
Когда он выходит из шатра, я показываю ему средний палец.
Надеюсь, ублюдок споткнется о свои гребаные огромные ботинки.
Проглотив последний кусок еды, я надвигаю шляпу на глаза и прислоняюсь к деревянной стене.
Раз уж есть возможность, стоит немного поспать до прихода толпы.
— Дьявол! — орет мать из коридора. — А ну бегом на кухню, твою мать!
Я стону и вылезаю из постели. Каждое утро одно и то же. Родители просыпаются с бодуна и начинают пилить меня за то, чего я даже не делал.
Я протираю сонные глаза.
— Чего тебе, ма?
Она дергает меня за воротник, и я валюсь вперед. Мать тыкает пальцем в жир на плите, который красуется там уже больше недели, с тех пор как они в последний раз соизволили меня покормить.
— Ты до сих пор не убрал блядскую кухню. Какая от тебя вообще польза!
Она толкает меня к плите, я спотыкаюсь на ровном месте и лечу на пол.
— Вечно ты драму устраиваешь. Все у тебя только вокруг тебя и крутится. Живо прибери здесь все.
Я смотрю на свое кровоточащее колено, пока она вылетает из комнаты. Я ненавижу ее всеми фибрами души. Как только мне исполнится столько, чтобы свалить, духу моего здесь не будет.
По комнате начинают прыгать вспышки света, и вот я уже стою в темноте. Эхо материнского голоса, называющего меня исчадием сатаны, клубится вокруг, как туман.
— Хватит! — кричу я в темноту. — Прекрати!
Я зажимаю уши изо всех сил, но ее голос не исчезает. Он становится только громче.
— На колени, Дьявол. Твои разноцветные глаза нас всех в могилу сведут. Я должна очистить тебя от дьявольщины.
На моем плече оказывается рука и швыряет меня вниз.
Мои коленки с хрустом врезаются в рассыпанный по полу рис. Всегда один и тот же ритуал. Стоять на коленях на рисе в чулане, куда она запирает меня на целый час. А потом начинаются наказания похуже. Я дышу сквозь стиснутые зубы. Позволяю разуму улететь куда-то далеко. Боль отступает, когда перестаешь с ней бороться.
Вдруг кто-то грубо хватает меня за волосы, оттягивая голову назад так, что обнажается шея.
— Это для твоего же блага, — шепчет отец мне на ухо прямо перед тем, как затушить сигарету о мою грудь.
Я вскрикиваю. Боль пронзает торс, но вместе с ней происходит кое-что еще. От боли мои джинсы заметно натягиваются. Отец отпускает мои волосы, а я кричу — не только от боли, но и от растерянности. От того, как мое тело реагирует раньше, чем мозг успевает осознать. От стыда, который накатывает каждый раз. Я еще ничего не понимаю. Я понимаю лишь то, что выжить — значит вытерпеть.
Гулкий стук по металлическим прутьям вырывает меня из сна, и когда я смотрю вниз, мой член все еще стоит. Так, будто тело не получило меморандум о том, что кошмар закончился.
— Шевелись давай. Шоу начинается, — требует Брюс откуда-то сбоку.
Он специально уставился прямо на мой стояк.
Я приподнимаю бровь.
— Хочешь поиграть с ним?
Его глаза встречаются с моими и расширяются.
— Отвали, Дьяволеныш. Просто выступи как надо.
Я усмехаюсь и поднимаюсь на ноги. Развожу плечи и делаю шаг обратно к свету. Если она снова там... Я хочу, чтобы она смотрела.
Глава 3 Каин
С моего последнего представления прошло уже несколько часов. Все это время я сижу здесь, далеко не терпеливо ожидая наступления ночи, чтобы наконец как следует повеселиться.
Снаружи клетки звякают ключи, и замок на двери со щелчком открывается.
Наконец-то.
Обычно после окончания представления Брюс оставляет дверь моей клетки открытой, чтобы я мог свободно ходить по территории. Но сегодня он решил вести себя как мудак.
Я поднимаюсь на ноги, готовый наконец выбраться и получить хоть немного свободы.
Брюс входит внутрь, и его тень ложится на землю под моими босыми ногами.
— Ты заслужил возможность ополоснуться.
Заслужил…
Будто я собака, которую награждают за хорошо выполненные трюки.
Наверное, это мое лакомство.
Я босиком выхожу из клетки.
Но без прутьев за спиной собственная кожа ощущается как-то неправильно.
Слишком открыто.
Слишком уязвимо.
Небезопасно.
Клетка может быть моей тюрьмой, но она же — моя защита.