Мысли о тактическом превосходстве своего оружия отвлекали от страха и позволяли лучше сосредоточиться на его применении.

Бросить людей без предупреждения и мысли не возникло. Больше того — если именно здесь неприятель поставил засаду, значит, тут живут те, кого враг непременно желает захватить.

С другой стороны, засада, о которой известно — не засада, а ловушка для тех, кто в ней сидит.

* * *

Вот наблюдатель, наконец, отвлёкся от щёлканья орешками и заметил, наконец, на дороге одинокую фигурку, идущую рядом с крупной кавалерийской лошадью. Путники нередко ведут коня в поводу при долгом путешествии верхами, когда нет заводных. Правда, эта не шагала впереди, а пристроилась сбоку, ведя лошадь на длинном поводе. Впрочем, наблюдатель на придал этому особого значения — мало ли кому как удобно?

Над дорогой разнёсся «птичий» крик. Немайн криво улыбнулась: безыскусная подделка, которая могла бы пройти разве с ней самой. Что поделать, ни конструктор, ни августа не знают, кто может так гнусаво орать в летнюю пору в местных холмах. Будь дело ночью да на Оркнейских островах, можно было бы предположить, что это буревестник, безусловный мастер по жутким воплям.

Двое в засаде забеспокоились, разговор затих. Вот их торопливые шаги двинулись к дороге. Короткая остановка: путницу увидели — частично, больше подол алого разрезного стихариона, да странноватые кавалерийские сапоги. Возможно, мелькнул чуть ниже кобыльего брюха и край кольчуги — так места беспокойные, а лорика хамата считается довольно лёгким доспехом. Воины в Диведе предпочитают чешую или дедовские мускульные панцири. Сыграло роль и то, что ни копья, ни налуча, ни колчана при седле нападавшие не увидели. Сделали вывод: несмотря на хорошую лошадь, хозяйка не воительница, а просто невысокая девчонка в неплохой, ради путешествия, защите. Праща у неё могла быть, но девица, на досуге развлекающаяся метанием камней — не балеарский пращник и не холмовая сида. Ещё, скорее всего, мог быть топорик или кинжал… Ну и чего тут бояться двоим воинам, сработавшейся паре, при щитах и копьях? Наоборот, в руки шла добыча: то ли язык, то ли товар, то ли развлечение… Стрелы пускать — себе в убыток.

Двое уже выскочили из-за деревьев, когда им вслед полетел второй «птичий» крик — наблюдатель, который до того просто следил за весёлой, как ему казалось, сценкой — заметил то ли длинные уши, то ли спату на боку спешенной всадницы, то ли то, как она надевает украшенный лебяжьими перьями шлем кавалерийского типа. Крикнул, схватился за лук — слишком поздно.

Немайн вышагнула из-за лошади навстречу набегающим противникам. Собственный страх она привычно задавила тяжким убеждением, что свободная воля человека позволяет подавить любую продиктованную телом эмоцию. Иначе свободы-то, собственно, и нет — а она слишком верила в Бога и в себя, чтобы допустить такую безумную хулу на Господа и человечество.

Страх словно знал это, потому притворялся, будто это сама дорога, вполне подсохшая за летний месяц после весенней сырости, не желала отпускать подошвы сапог.

Разум прятался в отстранённость, в анализ. Она успела отметить неплохой доспех клановых — те же чешуи, что у легионеров, но почему-то без рукавов и усиления на плечах — а правая рука одновременно с шагом завершила половину оборота пращи и выпустила снаряд — снова, как и в схватке за вышку, вполсилы — зато её противники не успели вздёрнуть вверх щиты, и один из них завалился назад. Ранен, убит — не до него, второй рванулся вперёд, под выстрел — чтобы оказаться перед остриём посверкивающей фиолетовым отливом спаты по имени Тови.

Немайн едва успела стряхнуть с запястья пращу и выхватить клинок.

Щит и копьё против меча — игра нечестная, но тут был не судебный поединок, а любителей копий римские мечи вырезали армиями. Немайн словно слышала мёртвые зоны чужого оружия — рванулась туда, по самому безопасному пути — не точно навстречу, а чуть вбок.

Противник не ожидал, что ему бросятся наперехват. Пытался повернуться — быстрые приставные шаги сиды сбили ему возможный бросок вперёд. Немайн кружила, угрожала стороне, не прикрытой щитом и закрываясь лошадью от бегущего на выручку нападающим лучника. Выпад копья, которое так воспевали в песнях, как быстрое и подобное броску гадюки, показался ей медлительным и нерешительным. Противник ждал уклонения-танца, попытки отвести злое жало свободной рукой — но не того, что его оружие встретит спата. Меч рассёк воздух с тихим шелестом, Перекрестие подхватило и отвело листовидный наконечник в сторону, а Немайн сделала ещё полушаг вперёд, в мёртвую зону слишком длинного оружия. Перехватить копьё воин не успевал. Оставалось ударить щитом, но спата уже нацелилась на его переднюю ногу. Он дёрнул щит — ногу спас, потерял жизнь. Меч завершил движение уколом в лицо.

Врать сиды не умеют. Делать финты — вполне.

Укол был из тех, каким учат в легионе, эффективный и страшный. Любая незащищённая плоть уязвима для спаты, удар в мозг сквозь глазницу убил мгновенно. Тело врага ещё падало — без вскрика или последнего выдоха, Немайн не глядя на действительно кошмарное зрелище выдернула из него меч. Историки описывали поля римских сражений в терминах, вызывающих тошноту.

Дозорный всё это рассмотрел. Понял, что остался один против ужасной кровавоволосой сиды, с мечом, что поёт среди схватки. Ему ещё хватило мужества выстрелить, один раз, почти не целясь. Без толку! Немайн не теряла баланса, а дистанция была не столь велика, чтобы от неточно пущенной одиночной стрелы нельзя было увернуться. Она крутанулась волчком, стрела прошелестела мимо, и клановый воин в клетке, знакомой по стычке на вышке, не выдержал — заорал и бросился бежать. Нерационально, против всяких шансов, но стоять и драться стало слишком страшно, а бросить оружие и стать пленником ушастой холмовой с медной косой, выглядывающей из-под шлема — ещё страшней.

Слухи о том, что в Дивед явилась сама Немайн, погибель воинов, стылый ветер, ворона битвы, добрались и до его северных границ.

* * *

Четыре ноги быстрей двух, а спата и создавалась когда-то для мощного удара сверху вниз. Немайн с её невеликим ростом пришлось склониться из седла — со стременами не такой уж и подвиг. Настоящий катафракт отвалил бы у бегущего голову вместе с рукой, у сиды не водилось столько силушки, а вот навык был — ограничилась коротким тычком в спину, пониже шлема. Меч не застрял. Римляне, большие любители колющих ударов и коротких мечей, умели воспитывать в воинах понимание, что для причинения смерти довольно вонзить клинок на два дюйма. Во многом именно способность воспитать в легионерах фехтовальную сдержанность и привела к переходу римской пехоты от короткого меча к длинному. И наоборот, пока методику обучения не отработали, даже недлинный пехотный гладий укорачивали ещё и ещё — чтобы не застревал. Воины, которые учились по-старинке, предпочитали полуспату.

Просчитанная манера Немайн легко приняла вбитый в Августину отцом инстинкт, хотя в прошлой, затёртой-забытой, жизни она, похоже, никогда не преследовала бегущего врага верхами по-настоящему. Ощущение того, как скорость усиливает укол, и приходится не вкладывать в него силу и вес, а, наоборот, ослаблять, чтобы клинок не остался в теле убитого, оказалось внове. Беглец рухнул на обочину дороги, так и не добежав до деревьев, среди которых недавно прятался.

Вот коновод изменников, тот смылся. Чужих лошадей, правда, бросил. Рассчитывал, что их будут ловить. На более быстрой лошади он имел все шансы уйти, ему нужно было лишь успеть пересечь пшеничное поле на подставленном солнышку южном склоне холма, не получив гланду в спину. На его счастье праща Немайн всё ещё лежала в дорожной пыли. Немайн снова спешилась, чтобы подобрать грозное оружие, и враг исчез в следующем языке леса.