— Прямо сейчас я целое море малюсеньких светящихся одноклеточных, которые буянят. Море огней — образ довольно неоднозначный.

— Кэтрин, — сказал он и положил руку на ее бедро, казавшееся плотным, почти твердым, ко-гда она села скрестив ноги. — Ты?

— Да. Не волнуйся. Я большая девочка и могу о себе позаботиться. Подвинься, — сказала она. — Хочу посмотреть, как светится море.

Он сел на кровать, и она встала на колени, отодвинула занавеску светомаскировки и открыла иллюминатор. Потом выбросила окурок через палубу, в темноту, и так они на коленях стояли рядом и смотрели через иллюминатор на море.

— Сейчас почти ничего не видно, — сказала она. — Только вроде голубоватого дыхания, когда дышишь над поверхностью.

Он покровительственно обвил рукой ее талию, но когда дотронулся до кожи, прохладной от воздуха из иллюминатора, и почувствовал углубление на спине вдоль позвоночника, все стало вдруг серьезным. Он обеими руками развернул Кэтрин к себе и когда встал перед ней на колени, целуя в губы и чувствуя кожей ее соски, держа ее за тонкую талию и медленно проводя пальцами по круглым бедрам, дыхание ее стало прерывистым. Она резко притянула его к себе; потом легла на спину, прижав колени к телу, так что превратилась для него в мехи, полные меда, и теплый нежный мед уже выдавливал пробку, и все было жестко и быстро и глубоко, и они не думали о том, что соседи в каюте рядом могут их услышать.

Потом она сказала:

— Я стала такая сонная. Хочу лечь удобно. Ты посидишь немножко рядом, подержишь меня за руку?

Он сидел рядом с ней и чувствовал, как морской воздух из иллюминатора, опускаясь, дул на них.

— Такой свежий запах, — пробормотала она. — Накрой меня одеялом.

— Начинает пахнуть материком, — сказал он. — Мы скоро доплывем. — Он натянул одеяло ей на плечи и провел тыльной стороной ладони по ее щеке.

— Не смей отпускать руку, пока я не засну.

Пока он сидел рядом с ней, на потолке погасла тонкая полоска пробивавшегося из каюты французов света, а он сидел неподвижно и слушал, как море с плеском проносится под иллюминатором мимо и неторопливо скрипит дерево лестницы. Ему не было холодно, и он сидел не двигаясь, давая чувству покоя пронизывать тело и ощущая, как немного болит раненое колено, и подумал, что заслужил это.

Она уже заснула, и он осторожно освободил пальцы из ее горячей руки, такой маленькой и по-детски липкой в темноте. Он осторожно поднялся и почувствовал под ногами вытертый ковер, и взялся за стул, на котором лежала его одежда, и осторожно оделся в темноте, ни на что не опираясь и не тревожа ее сон. Он опустился на коле-ни, чтобы найти ботинки и спасательный жилет, и тогда почувствовал, как движение судна медленным, мягким, усталым колебанием пронизывает тело.

Он осторожно поднялся, и когда он медленно отвел в сторону занавеску, из коридора на силуэт Кэтрин упал бледной ночной свет. Она покоилась под мягким пледом, словно амфора в песке, и волосы на затылке спадали на подушку, как разлитое черное вино.

Он тихо задвинул занавеску и прошел по коридору, и никого не встретил.

В восемь часов доктор Хэлвич вышел из своей каюты. Он дошел до дверей салона, поглядел на свежеубранную нетронутость мебельного гарнитура и утреннее солнце, лежавшее пятнами, белесыми и светящимися. Это помещение излучало невыносимое, упорядоченное одиночество, и он повернулся к нему спиной и пошел по коридору к корме и к лестнице, вниз по лестнице и по коридору, где были каюты его земляков в форме, в темный угол, где находилась его лаборатория. Он отпер дверь, закрыл ее за собой и быстро провел свое ежеутреннее мероприятие, сначала звеня стеклянной пробкой о притертое горлышко, потом бутылками — о тонкое стекло стакана.

— Мне надеть сегодня голубой жакет? — спросила мадам Гогенлебен.

Когда Жан Барель проснулся, он нехотя взглянул в сторону кровати соседа; Бриджли лежал, повернув голову в сторону и подложив под нее мускулистую руку; под одеялом прорисовывалась та комично увеличившаяся к утру часть тела, в многократных, по утрам и вечерам, попытках привлечь нехитрыми уловками к которой свое внимание Барель подозревал своего соседа. Вспотевшие русые волосы прилипли ко лбу.

Секретарь посольства отвечал:

— Зачем спрашивать меня. Пойди к нему в каюту и спроси!

— Не говори так громко, — сказала мадам Гогенлебен. — Наш польский сосед услышит.

— Меня это не касается. Иди и спроси своего поэта! Зачем спрашивать меня! На кого ты пытаешься произвести впечатление?

— Я не могу пойти и спросить его, потому что в каюте он лежит не один, — сказала мадам Гогенлебен. — К большому сожалению, — добавила она. Она стояла, смотрясь в зеркало, и говорила, не поворачиваясь.

— Какая пошлость, — сказал он.

— Моих пошлостей не печатают, — ответила она. — Вот в чем разница.

Тихо открылась дверь и оба ребенка появились в дверном проеме, наблюдая. Они ничего не говорили, просто стояли и ждали.

Кэтрин МакЛоклин проснулась; и когда сон совсем ушел и она вспомнила, то села в кровати, подтянув колени под подбородок и обняв их руками. В каюте ощущался холод, голая спина начинала мерзнуть; она заползла в кровать и думала о том, как утомительно было идти в ванную за теплой водой и смывать произошедшее вечером, и как непросто было сделать это тихо. O, that prone lust should stain so pure a bed [120] , — тихо продекламировала она и улыбнулась сама себе. Я все-таки влюбилась в него; я ему очень нравлюсь. Солнце светило сквозь иллюминатор и светлой овальной рамкой лежало на зеленой дверной занавеске напротив; там она увидела себя, залитую светом, и стала подыскивать что-то, что так же светилось бы влюбленностью. Может быть: I am your wife, if you will marry me; if not I’ll die your maid [121] . Потом она немного полежала, вспоминая одну из своих подруг, всегда напоминавшую ей Миранду. I am a fool to weep at what I am glad of [122] . Но Миранда точно отличалась постоянством — по крайней мере, это то, чем она запомнилась до сегодняшнего дня; а со мной это только сегодня.