Шрифт:
Она отбросила одеяло и поставила ноги на ковер, глядя вниз на грудь. Указательным пальцем потрогала левый сосок, пока его коричневая розовость не стала выпуклой и твердой. Рассеянно играя с ним, вытянула ноги и посмотрела на пальцы. Когда приеду в Америку, посмотрю, хорошо ли будет темно-красный лак.
Господин в серо-коричневом складывал брюки на стул, чтобы они не запачкались, правую брючину поверх левой, и теперь вдевал в них ноги, сначала правую, потом левую.
Томас Леклерк сказал:
— Да, но если бы позавчера был катер и если отправиться напрямки к земле, то сейчас можно было бы уже дома быть.
— Я хотел попасть на корабль до Хьюстона, но не вышло, — сказал Техас.
— Если бы позавчера был катер, можно было бы за ночь добраться до Сент-Джонса и сейчас быть уже дома. А теперь мне пересаживаться на другой корабль и пес знает, когда он будет.
— Тебе все же до дома недалеко, из Галифакса, если мы туда. Но до Техаса оттуда еще ехать до черта.
— Самое хреновое, — сказал Леклерк, — что плывем, похоже, не в Квебек. В город, но в Галифакс.
— Вот бы посудина шла в Нью-Йорк, — сказал Техас. — Я бы хотел как-нибудь попасть в Нью-Йорк с моря.
— Садись на паром со Статен-Айленда, — сказал Леклерк. — Тогда прибудешь в Нью-Йорк по морю.
— Окей, — ответил Техас. — Тоже пойдет. С меня пиво за это дело.
— Как минимум, — ответил Леклерк.
От внимания обоих французских офицеров не ускользнули ухищрения их соседки, и они деликатно обменивались понимающими взглядами.
Банана Джо стоял перед зеркалом и брил свои обширные щеки. Он вспоминал благодарственную речь, произнесенную для него О’Коннором в баре наверху от лица своих английских и канадских сослуживцев. Речь вышла отличная, без излишних изысков; она подводила слушателей к идее о том, что сердце мистера Эзры, широко известного как Банана Джо, столь огромно, что поместилось бы исключительно у него в животе и нигде больше, — и Банана чувствовал себя хорошим парнем, вспоминая ее. Хорошим парнем по сходной цене, потому что особого труда организация сбора не состави-ла. С другой стороны, сам он пожертвовал почти столько же, сколько остальные пассажиры, вместе взятые, а это было немало; но с первой-то стороны — в конце концов он человек с деньгами, которые предстояло получить, сойдя на берег в Канаде. Не так-то просто самому понять, что ты приличный человек, думал он; другое дело, когда столько народу имеет насчет тебя совершенно определенное мнение.
Катька медленно вплетала в косы шелковые ленты. В зеркале она видела свои глаза, и когда наклонилась вперед и зажмурила один, тень от ее головы и плеч заполнила весь зрачок, так что получалось, как будто она заходит в дверь собственного зрачка, наполняя его. Потом она закрыла за собой дверь и пропала в зеркале, так что уже не слышала, как мать зовет:
— Катюшка!
— А можно взять твои сережки сегодня? — спросила одна из девиц из Лондона, та, которая Мэри, у той, которая Энн.
— А зачем?
— Да просто.
— Да, но зачем тебе?
— Потому что говорят, что последний денек на борту.
— Ну говорят, просто чтоб не злился народ.
— Это Джек говорит.
— Ну сама понимаешь, зачем говорит.
— И зачем же?
— Потому что надеется тебя в койку затащить до того, как причалим, время у него поджимает.
— Да, так можно мне взять их?
— Какие? — спросила Энн.
Доктор Хэлвич запер дверь в лабораторию и прошел по коридору, мимо плескания в раковинах и голосов, доносившихся из-за занавесок и звучавших одинаково, потому что знал, что говорившие носят форму; вверх по лестнице на пассажирскую палубу, и вверх по лестнице к бару, и мимо двери в бар на верхнюю палубу. На отдраенных досках лежал солнечный свет. Доктор подошел к мостику, немного постоял у релинга и посмотрел на конвой. Это был самый большой из всех, какие он видел, и после обеда его расформируют. Он знал, каким невероятным выглядит такой маневр, хорошо организованное деление, пока все судна не останутся один на один со своим одиночеством: так, должно быть, приходит смерть. Он зашел в каюту капитана.
— Ты как? — спросил Донован. Он сидел за письменным столом и снизу вверх смотрел на вошедшего доктора.
— Как обычно, — ответил доктор. — Сейчас. Я имею в виду, по утрам.
— Я знаю, чтo ты имеешь в виду.
— Не хуже обычного, — сказал доктор.
— Знаю, знаю. У меня для тебя есть веселая история. Можешь ее рассказать вечером за картами, но не раньше.
— Я что, когда-то про такое рассказывал? — сказал доктор.
— Очень редко, — согласился Донован, — знаю. Помнишь даму, которая лежит в первом номере, с морской болезнью?
— Немного.
— Сегодня вечером придет патрульный катер и заберет ее.
— Такая она важная?
— Да, такая важная. Пока мы были в море, обнаружилось, что она немецкая шпионка. Ее заберут в семь.
— Зачем ее забирать. В Галифаксе же на борт поднимается проверка.
— По правилам военного времени. Да на самом деле не так и бестолково. У нее в багаже может что-нибудь такое быть. Она, может, хорошо плавает. Лучше всего избавиться от ответственности за нее. В порту мы окажемся не раньше половины девятого.
— Как-то раз такое дерьмо случилось. Такое дело было. Я с тех пор много чего повидал, — он осекся.
— Именно. Когда тебе было семнадцать. И все же до сих пор случаются вещи, которых ты не видел. Ты это уже говорил.
— Я говорил? — сказал доктор и первый раз поджал губы.
— Говорил, — ответил капитан, глядя на него.
— Скажи мне кое-что. Как там дела перед противолодочной сетью? [123] За последнее время что-то было?
— Все спокойно, — ответил капитан. — Несколько недель ничего. Так что обойдется без этого.
123
Порты союзников под водой закрывались для защиты от немецких подводных лодок стальными сетями — практика, появившаяся еще во время Первой мировой.