— Нет, берберка. Отец с ней в Карфагене познакомился.

А у них традиция женщин-правительниц и воительниц не слабей, чем у кельтов, и девиц воспитывают так, что ух. Во всяком случае дочь нынешнего экзарха Африки, который тоже женат на берберке, не в гинекее вышивает, а служит в гвардейской тагме катафрактариев.

Впрочем, время такое. Всё чаще в бой идут все, способные носить оружие.

Августина даже переделала-перевела песенку, что застряла в памяти из будущего:

— Спокойно жить, сестрица,

Враги нам не дадут.

Бросай шитьё и спицы,

Берись за добрый лук.

Феоктиста Луэнцинская улыбнулась и кивнула.

— Только вяжут-то одной спицей, — заметила она.

— Можно и двумя, — заметила Августина. — Точно знаю! Только не умею. Меня другому учили.

Феоктиста скосила глаза на необычную рукоять спаты на боку августы.

— Нас тоже, — сказала. — Дед учил тому, что сам знал. Феофания тоже хорошо стреляет. А Феофила — нет. Поэтому дедову спату мы отдали ей.

Свидетельством того, что она хорошо владеет своим оружием, была стрела, торчащая из глаза одной из барок.

Августина перегнулась над валом, изучая судёнышко — и другие, что вынужденно пришвартовались у невысокого земляного вала — единственной защиты укрепления-убежища со воды. Довольно солидная лодка, рассчитанная на работу кормовым веслом — и как рулём, и как движителем. Корма и нос загнуты высоко вверх, сзади — небольшая платформа, чтобы воднику было удобно стоять, не раскорячиваясь на круто изогнутом днище. Глаза нарисованы не в передней части борта, как велит средиземноморская традиция, а на вертикально загнутом форштевне.

Переходная форма то ли к позднейшим носовым фигурам, то ли к драконьим и змеиным пастям кораблей норманнской эпохи.

Между баркой и берегом продолжался спор: лодочник считал, что с ним обошлись не по-людски, начав стрелять. Кораблик, опять же, обидели. В глаз — это кому угодно обидно, даже если щербину от стрелы можно замазать и закрасить.

Фергал Апр аргументов не принял.

— Да, — сказал лодочнику, — поцарапать краску это нехорошо… А отворачивать от берега кто начал?

— Так вы же груз выбросите и заставите людей вывозить, — ответил тот.

— А ты против?

— А ты мою семью кормить будешь, когда меня хозяйка за утерю груза вышвырнет без платы за крайний рейс? На мою работу желающих полно. В Моридуне те, кто когда-то ходил по Хафрен или по рекам к востоку, пробавляются подённой работой, и место на корме хорошей барки не упустят.

— А кто у нас хозяйка? — поинтересовалась Августина.

Услышав ответ, захохотала.

Недоумевающему воднику ситуацию разъяснил Апр.

— Здесь она, почтенная Кларита Юлия. Спит. Если бы ты смылся, то подвёл бы хозяйку, а то и подверг бы риску…

Похожие разговоры происходили с экипажами других судов. Были и те, что побольше: ходили до Луэнцина, чуть не царапая лишённым киля днищем речную гальку. Были плетёные куррахи, у которых своего веса, считай, и нет — то до того хлипкие на вид, что в них садиться страшно. Главное — было их немало, и большинство оказались способны подняться по реке до форта даже ночью.

Выходило, что значительная часть гарнизона Луэнцина успевает затемно переправиться на юг без всякого риска, а часть горняков можно вернуть в форт. В обороне цитадели от ополченцев будет чуть больше толка, чем в полевом сражении, тем более, ночном.

От затеи с кострами Августина отказываться не спешила. Во-первых, врагу действительно не стоило давать провести ночь спокойно. Во-вторых, после того, как неприятель поутру убедится, что множество костров было всего лишь обманкой, он неизбежно расслабится и не будет принимать всерьёз новые костры, которые появятся на вторую ночь — назначением которых будет помощь в ориентации войскам, которые проведут ночное нападение.

Это означало, что «грёзить» сиде придётся в лодке. Пока гребцы поднимут лодку против течения до Луэнцина, она прихватит не меньше половины положенного, а ведь будет и обратная дорога!

Ещё ей пришлось будить Клариту Юлию.

Владелица пусть не пароходов, но очень нужных барок, лодок и куррахов, храбрая умница, которая и старые шахты осматривать полезла, и по опасным дорогам скакала в одиночку, чтобы побольше людей ушло от вражеского плена, даже во сне выглядела важной и занятой. Может, потому, что спала не раздеваясь, и не в кровати, а в кресле. И то — это было лучшее, что нашлось в единственном жилом доме в укреплении-убежище. Последние годы на район шахт набегов не было — форт, система предупреждения и летне-тренировочный лагерь Второго Августова в дневном переходе отбивали у приграничных разбойников желание ходить за Коти. Залезть-то было можно, и даже какую-то добычу сыскать тоже, вот вылезти с нею обратно — почти никак.