Шрифт:
Мы оставили машину на Ильинской, у агентства, и пошли пешком, вверх, к Верхне-Волжской набережной, через Кремль. В Кремле было людно и празднично. На Ивановской башне висел огромный флаг, у Вечного огня стояли ветераны с орденами и школьники в пилотках, на траве у Михайло-Архангельского собора сидели семьи с пледами. Миша шёл между нами, держа меня за руку, и смотрел по сторонам, и задавал вопросы, по одному каждые десять секунд.
Макс отвечал на все. Я не знала, что он знает столько. Почему у Кремля такие толстые стены. Почему башни разные. Сколько кирпичей ушло на одну башню. Почему зубцы на стенах в виде ласточкиного хвоста. Как раньше без кранов поднимали кирпичи на такую высоту. Он объяснял, как объяснял бы взрослому, без сюсюканья, но понятно, и Миша слушал, кивал и запоминал, я видела, как он запоминает, шевеля губами.
На смотровой площадке у Георгиевской башни мы остановились. Внизу была Волга, широкая, синяя, сверкающая на солнце, и стрелка, где в неё вливалась Ока, коричневатая, мутная, и было видно, как две реки идут какое-то время рядом, не смешиваясь, двумя разными цветами, а потом всё-таки сливаются в одну.
— А почему они разные? — спросил Миша.
— Потому что текут из разных мест, — сказал Макс. — Ока несёт глину, поэтому она коричневая. А Волга чище. Они встречаются тут и долго не смешиваются. Километров десять текут рядом, и видно, где одна, а где другая. А потом всё-таки становятся одной рекой.
— Как люди, — сказал Миша.
Мы оба посмотрели на него.
— Ну, — сказал Миша, пожимая плечами, — люди тоже разные. А потом женятся и становятся одной семьёй. Только долго.
Макс посмотрел на меня. Я смотрела на Волгу.
Семь лет назад, на этом самом месте, у этого парапета, он сделал мне предложение. В октябре, в ветер, когда у меня мёрзли руки и я спрятала их ему в карманы куртки, а он нащупал там мою ладонь и надел мне на палец кольцо, не вынимая моей руки из кармана. И сказал, кивнув вниз, на стрелку: «Смотри. Они тоже долго текут рядом, а потом всё равно становятся одной рекой». Я засмеялась, что это слишком красиво для инженера. Он признался, что прочитал это на табличке для туристов. Я смотрела теперь на Волгу и думала, помнит ли он. По тому, как он стоял, не шевелясь, я знала, что помнит.
Мы спустились по Чкаловской лестнице, и Миша считал ступеньки, все пятьсот шестьдесят, и сбился на триста двенадцатой, и потребовал, чтобы мы вернулись наверх и начали сначала. Мы не вернулись. Внизу, на Нижне-Волжской набережной, была ярмарка: палатки с мёдом, с городецкими пряниками, с хохломой, с шашлыками. Миша съел сахарную вату, розовую, огромную, как облако, и измазал ею лицо до ушей. Макс купил ему воздушный шарик в виде белого медведя, и Миша привязал его к лямке рюкзака, и медведь летел над ним, покачиваясь на ветру.
Мы сели на скамейку у воды. Миша убежал к парапету смотреть на теплоходы, недалеко, в десяти метрах, с биноклем.
— Ты проверил? — спросила я тихо. — Сайт?
— Утром, — сказал Макс. — У него на сайте все фото почищены. Сайт на конструкторе, он автоматически всё стирает, когда загружаешь. Там нет ничего, ни даты, ни камеры. Пусто.
— Значит, ничего?
— Не значит. У него есть соцсети. Старые. Он, судя по всему, лет десять в них выкладывал всё подряд. Там бывает, что загружают без сжатия, оригиналы. Я сегодня ночью посмотрю. Глеб поможет, у него парень в айти есть, который такое умеет.
— Глеб знает?
— Глеб знает про фотографии. Семь лет. Он тогда их видел, через моё плечо. Я ему ничего не говорил про остальное. Скажу, что надо проверить камеру по рабочему вопросу.
Я кивнула. Миша у парапета смотрел в бинокль на теплоход «Пётр Чайковский», который отходил от причала, и махал рукой людям на палубе.
— Как ты вчера дома? — спросила я.
Макс помолчал.
— Она не спала. Сидела на кухне. Спросила, где я был так долго. Я сказал: на объекте в Богородске авария, трубу прорвало, затопило котлован. Она сказала: бедный. Поставила мне чай. Пошла спать. — Он смотрел на реку. — Я лежал рядом с ней до утра. Она спала. Дышала ровно. Я лежал и думал: это та женщина, которая три года мыла маму. Которая в больнице сидела ночами. Которая меня встретила в аэропорту, когда я с Ямала прилетел, с цветами, хотя мы тогда были почти незнакомы. И это та женщина, которая стояла с камерой у кровати, на которой…
Он замолчал.
— Мы ещё не знаем, — сказала я.
— Знаем, Кать.
— Не знаем. Мы думаем. Это разные вещи.
Он повернулся ко мне.
— Ты её защищаешь?
— Нет. — Я покачала головой. — Я хочу, чтобы мы не ошиблись. Один раз уже ошиблись. Ты ошибся, когда поверил фотографиям. Я ошиблась, когда поверила ей. Я больше не хочу ошибаться. Я хочу знать.
Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.
— Ты стала другой, — сказал он.
— Я стала мамой, Макс. Мамы не имеют права ошибаться. По крайней мере, так им кажется.
Миша прибежал от парапета, раскрасневшийся, с биноклем на шее.
— Дядя Максим! А вы на Ямале белых медведей видели?
— Видел одного, — сказал Макс. — Издалека. Он пришёл к нашему посёлку весной, когда лёд сошёл, искал еду. Мы все сидели в вагончиках, нам запретили выходить. А он ходил между вагончиками, большой, жёлтый немножко, не белый, и нюхал всё. А потом нашёл ящик с консервами, который повар забыл убрать, разломал его лапой, как картонку, и съел тушёнку. Банки прокусил. Двадцать банок. И ушёл.