Шрифт:
Макс слушал, не перебивая. Когда я закончила, он полез в нагрудный карман рубашки и вытащил сложенный вчетверо листок.
— Камера, — сказал он. — На тех фотографиях. В свойствах файла записано. «Кэнон», пятый, марк три. Профессиональная. И серийный номер корпуса.
Он развернул листок. На нём его почерком, мелким, инженерным, было написано: «032021004417».
— Видеографы снимают на такие, — сказал он. — Многие. И они выкладывают фотографии в портфолио. С бэкстейджа, с кадрами, со съёмок. А в фотографиях, если их не почистили, остаются свойства. И номер камеры.
Я смотрела на листок.
— Он семь лет назад был видеографом? — спросил Макс.
— Вовка говорит, он на рынке десять лет.
— Значит, у него могла быть эта камера. Если он её не продал. Если он выкладывал хоть что-то, снятое на неё, и не почистил. — Он сложил листок обратно. — Я завтра проверю. У него на сайте должны быть фото.
Мы помолчали.
— Почему ты мне не сказала про тест? — спросил он вдруг. — Ты же могла. Сделать. Принести мне бумажку. Ты же знала, что он мой.
— Потому что я не буду просить, — сказала я. — Я тебя один раз попросила. Написала: надо поговорить. Ты ответил: не пиши. Второй раз я не попрошу. Ни тебя, ни кого-нибудь ещё.
Он смотрел на меня. Потом усмехнулся, криво, одним углом рта.
— Ты знаешь, что я тоже так живу? — сказал он. — Спрашиваю один раз. Никогда не переспрашиваю. Потому что отец переспрашивал мать три года и стоял перед ней на коленях. И я поклялся, что никогда.
— Я знаю. Ты мне рассказывал.
— А ты не просишь. Потому что мама твоя не просила.
— Ты тоже это знаешь.
— Знаю. — Он покачал головой. — Вот и посмотри, до чего мы с тобой дошли. Со своими правилами. Шесть лет. Сын. А мы оба сидим и гордимся, что ни разу не попросили и ни разу не переспросили.
Я ничего не ответила. Он был прав, и от этого было ещё хуже.
— Я тогда сидел за дверью, — сказал он, не глядя на меня. — В понедельник. Когда ты пришла на Ковалиху. Ты звонила, стучала. Потом села на лестницу. А я сидел на полу в прихожей. С другой стороны. Прислонился к двери спиной. Я слышал, как ты дышишь. Два часа. Я слышал, как соседка с собакой прошла, как она тебе сказала, что меня нет. Я слышал, как ты сказала ей «спасибо». И ушла.
Я сидела, обхватив колени, и смотрела на ножку табуретки.
— Почему ты не открыл?
— Потому что если бы я открыл, я бы стал отцом. Я бы встал на колени и спросил ещё раз. А потом ещё. А потом начал бы проверять, где ты, с кем, звонить твоим подругам. И ты бы меня возненавидела. Как мать возненавидела отца. Я так думал. Я думал, что лучше один раз больно, чем всю жизнь в прихожей.
— Я видела тень в глазке, — сказала я. — Тогда. Мне показалось, что там тень мелькнула. Я семь лет думала, что мне показалось.
— Не показалось.
Мы снова замолчали. Холодильник гудел. Где-то этажом выше включили воду, и она зашумела в трубах.
Скрипнула дверь. Мы оба вздрогнули и обернулись.
В дверях кухни стоял Миша. В пижаме с белыми медведями, босиком, с растрёпанным вихром, щурясь на свет. Под мышкой у него был блокнот «ПАЛЯРНИКИ». Он смотрел на нас, сидящих на полу, на ноутбук, на телефон, и лицо у него было сонное и озадаченное.
— Мам, — сказал он хрипло. — А почему вы на полу?
Я не знала, что ответить. Макс тоже молчал. Я видела краем глаза, как он смотрит на Мишу, и у него на лице было что-то такое, чего я никогда раньше не видела. Ни тогда, семь лет назад, ни теперь. Как будто он увидел что-то очень большое и очень хрупкое одновременно, и боится пошевелиться, чтобы не разбить.
— Мы… уронили кое-что, — сказала я. — Искали.
Миша кивнул, как будто это было нормально, и перевёл взгляд на Макса. Прищурился. Узнал.
— Ой. Дядя Максим, — сказал он. — Здравствуйте. Вы пришли про станцию рассказать?
Макс открыл рот. Закрыл. Я видела, как дёрнулся у него кадык.
— Нет, — сказал он. Голос у него сел. — Я пришёл к маме. По работе. Про свадьбу.
— Ночью?
— Ночью. Срочно надо было.
— А, — сказал Миша. Он подумал. — А мне приснилось, что я на ледоколе. А потом лёд треснул. И я проснулся.
— Лёд не треснул, — сказал Макс. — Ледоколы крепкие. Они специально так сделаны, чтобы лёд трескался, а они нет. У них корпус двойной.
— Правда?
— Правда. Я инженер.
Миша удовлетворённо кивнул и широко зевнул.
— Пойдём спать, зайчик, — сказала я и встала.
Я отвела его в комнату, уложила, укрыла. Он поймал меня за руку, когда я поправляла одеяло.
— Мам. А дядя Максим хороший. Он знает про двойной корпус.
— Хороший, — сказала я. — Спи.
— А он ещё придёт?