Правда, на это звание претендовали ещё и Баррий с Делией — мои брат и сестра во Щите. Ребята бдили обе стороны тракта, отчего всем становилось спокойнее. Самую малость, но всё же.

Миктлан шёл с лицом человека, который оставил часть себя рядом с Камелией и теперь не знал, как её вернуть.

Меланита молчала. Днём почти всегда, но не полностью: гильдейская отвечала на вопросы, давала короткие замечания, поправляла тех, кто неправильно понимал работу артефактов и влияние очагов Предела на них же. Но между мной и её снова стояла та броня, которую не пробьёшь силой. После нападения Сигнуса Мела вновь закрылась, заковалось в свой прежний лёд. Может быть, от боли. Может, от унижения. Может, от того, что я видел её слабость. А может, от того, что уже она видела мою ярость. Я не знал, а спросить всё никак то ли сам не решался, то ли попросту не находил момента.

В первый же день пути Кирон возмутился, почему нам не выдали артефактные доски курьеров:

— В Столице они летают так, будто грязь только для бедных, — и попытался отобрать сапог обратно.

— Грязь действительно для бедных, — согласилась Флаграна.

— Я не бедный. Я временно лишён доступа к правильной роскоши!

— Ты временно лишён сапога, — прозвенело со стороны Делии.

Кирон снова дёрнул ногой, ещё сильнее, и чуть не сел в лужу. Точнее, непременно бы рухнул, не поймай его Айлин за рукав. На что Круглый тут же сделал вид, что всё прошло согласно изначальному плану.

А Меланита всё объяснила сухо и, пожалуй, несколько занудно:

— Доски дорогие, требуют бережного отношения и плохо переносят зоны нестабильности Предела. А на тракте слишком много этих очагов. Не забывай ещё, что чем быстрее двигаешься, тем меньше времени заметить и больше шансов привлечь Зверя. И это я молчу про шум от движения и всплески Силы от доски.

— То есть чем быстрее едешь, тем проще будешь сожран, — перефразировал я в более лаконичный вариант.

— Или так, — согласилась Мела. Почти разговор, почти прежняя гильдейская. Потом она отвернулась, и всё это «почти» закончилось.

С ездовой животиной всё ещё проще, потому что дорого и редко: для богачей, вестовых и тех, чьё быстрое прибытие важнее сохранности чьей-то жизни. Власти берегли лучшее для приказов, Академия — для будущего. Ну а мы — настоящее — месило грязь ногами. Мы растягивались, сбивались, ругались, вытаскивали телеги, теряли мелочи, находили чужие потерянные мелочи, снова ругались и постепенно становились колонной, которая в меньшей степени похожа на учеников Академии и в гораздо большей на сырьё для будущего противостояния.

Конечно, помимо досок, мастера-артефакторы пробовали создавать и другие поделки, вдохновляясь образами и достижениями древних, но почти все труды всегда пропадали втуне. Воинам высокого уровня подобные костыли для передвижения были ни к чему. Для простого народа — любой вариант баснословно дорогой. А дальше начинали влиять причины, упомянутые Мелой.

Первое нападение случилось уже глубоким вечером, на привале. Не на нас, а в самом хвосте непозволительно растянувшейся колонны. Потому сначала оно было для нас лишь звуком. Одиночным криком. Затем — второй, чересчур резко оборвавшийся. Следом докатился звон металла, отрывистые команды, вспышки чужих навыков и техник меж деревьями…

На ногах оказались все и почти одновременно. Лишь Меланита чуть замешкалась, а я услышал её короткий вдох. Слишком короткий. И я знал, что только одно могло дать такой эффект. Боль. Та, которую девчонка ещё и скрыть постаралась раньше, чем кто-то помимо меня успел заметить и понять.

— Стоять, — раздалось от Лаврии.

И… мы подчинились.

Вот именно это и было хуже всего. Когда не бой и не кровь вокруг, когда даже не смерть. А нужно просто стоять, когда где-то кричат, потому что приказ как раз так и звучит: «Стоять!». Нужно застыть и держать отведённый вашему десятку сектор. Потому что если все побегут на крик — колонна окончательно развалится. Потому что чужая беда может быть приманкой. Потому что дисциплина иногда выглядит как трусость, а трусость иногда спасает больше людей, чем сияющий героизм.

Мы стояли и держали Воплощения наготове. А вместе с тем ещё и это самое понимание крепко ненавидели внутри.

А потом наступил рассвет и подведение итогов. Двое учеников мертвы. Один пропал. Четверо ранены. Две телеги повреждены.

Потери записали. Раненых разместили. Грязь месить продолжили.

На четвёртый день потери стали уже не звуком вдали, а почти привычной частью пути: кто-то подвернул ногу и ехал на телеге, чувствуя себя виноватым; кто-то получил когтем по лицу и отныне на мир смотрел только одним глазом; кто-то молчал после ночного дозора и отчего-то больше не смеялся над шутками Кирона. Вся Поддержка работала как проклятая, но что такое капля в море? Не хватало их, не хватало и времени на отдых и восстановление.

Академия была уже далеко, но её прежняя логика всё ещё оставалась с нами: всё распределить, всё учесть, всё назвать правильно: смерть — потерей, страх — снижением морального духа, грязь — дорожными условиями, вчерашних учеников — усилением, бегство от разборок с не самой слабой гильдией — следованием директивам чрезвычайного положения.

В какой-то момент не удержался и сказал это самое Лаврии.

Наш командир как раз шла рядом. Плащ её был забрызган до плеч, но даже так Лаврия оставалась собой прежней — опасной и непонятной. Потому, наверное, и грязь на ней выглядела, словно получила дозволение свыше запачкать одежду.