— Таких законов у нас нет, — чуть подумав, согласился судья. — Но у нас запрещено нападать на людей с целью похищения их крови. Это попадает под законы о насилии.

— А я ни на кого не нападал, — улыбнулся Эррих. — Я действительно вампир и действительно питаюсь кровью, но я приобретаю ее законным путем, платя за услуги специальным девушкам. Все добровольно, никакого насилия.

— Девушкам?.. Не мужчинам?..

— Разумеется, ваша честь, только девушкам. Я питаюсь только женской кровью.

— Почему?

— Но я же не извращенец какой-нибудь.

Опросили названных Эррихом девиц. Все они оказались легкого поведения, и все охотно подтвердили — да, все было добровольно и по согласию, они жертвовали вампиру свою кровь, а он им щедро платил.

— Что ж, тогда закон о насилии неприменим, — нехотя согласился судья. — Но кроме него у нас существует закон о каннибализме. Законы Нураона запрещают каннибализм.

— Это не каннибализм, — лениво отмахнулся вампир. — Каннибализм — это поедание плоти. Кровь — не плоть. Особенно в небольших, не вредных для жизни количествах.

— И тем не менее это явно является каннибализмом.

— В детстве у меня была привычка грызть ногти. Я каннибал?

— Это разные вещи. Ногти со временем отрастают.

— Кровь тоже со временем восстанавливается.

— Но кровь находится внутри тела.

— В младенчестве я питался молоком своей матери. Оно находилось внутри ее тела.

— Но ваша мать кормила вас добровольно!

— Как и мои нынешние партнерши.

Судья надолго задумался. Ему не нравилось, что явный преступник выскальзывает из лап правосудия.

— Почему бы вам не питаться кровью животных? — раздраженно спросил он.

— Я же уже ответил — я не извращенец.

— Объяснитесь.

— То, что я делаю… то, что делает мой вид… это не только питание. Это еще и акт любви. Во время процесса как я, так и мои партнерши…

— Жертвы, вы хотите сказать.

— В моем случае — исключительно добровольные партнерши. Так вот, мы оба испытываем ощущения, сравнимые с постельными. Не совсем такие же, но не менее приятные, уверяю вас. Поэтому я не занимаюсь этим с мужчинами.

Судья судил и рядил еще долго, пытаясь притянуть вампира хоть за что-нибудь. Но у того на все находился ответ, а законы Нураона он знал как бы не лучше самого судьи.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мессир? — наконец буркнул э’Тучи.

— Я юрист, — ответил вампир. — Успешный адвокат.

— Оно и видно.

Судья задумался. С одной стороны, отпускать вампира — дело богопротивное. Он нежить, и его запросто можно вывести из правового поля. Никто слова не скажет, если справедливый судья э’Тучи просто отправит ходячий труп на костер.

С другой стороны — закон есть закон. И здесь он может послужить на пользу городу. Благородный Эррих Скарабей — не просто кровосос, он граф. Он очень богат. Его деньги вольются в экономику Таймуранга. Если он платит, и если все по согласию — пусть живет, ибо Таймуранг светское государство, и правит здесь не Ктава, а Закон.

— Ступайте, — сказал наконец э’Тучи. — Но бойтесь преступить законы, ибо к вашей породе снисхождения не будет. Одна жалоба, что вы кого-то укусили без письменного разрешения — и я обрушусь на вас, как дурное проклятье.

Реньяро проводил благородного Эрриха долгим пристальным взглядом. Интересно, куда он пойдет сейчас, под зимним, но солнцем? Скорее всего, дождется заката в приемной. И вряд ли ему будет скучно — с ним, вон, выходят все его девицы, причем щебечут-заливаются так, словно этот кровосос их общий любимка, милый дружок-женишок.

Хотя, может, он из тех, что солнца не боятся? Оно, вон, и в окна очень даже светит, а вампиру хоть бы хны.

— Реньяро э’Брока, также известный как Реньяро Лис, ты обвиняешься во многочисленных актах мошенничества, жульничества и плутовства! — провозгласил судья, как только двери закрылись. — Можешь ли ты сказать что-нибудь в свое оправдание?

— Кое-что могу, — сказал Реньяро, поднимаясь. — Не хотелось бы отнимать время у почтенной публики, но раз уж тут только что так долго слушали и даже в итоге отпустили подобру-поздорову вампира — уделите и мне немного внимания. Я не собираюсь отпираться, не собираюсь отрицать своих грехов — тем более, что мои обвинители сидят прямо здесь. Но я хочу спросить: а так ли уж велики ли мои грехи и так ли уж безгрешны мои обвинители?