— Что вы хотите этим сказать? — осведомился судья.

— Ну давайте посмотрим, в чем меня обвиняют. Вот, я вижу в зале суда барона Лицени э’Карапа… мир вам, барон! Вернулись в город на праздники и задержались ради моей скромной персоны? Рад вас видеть!

— Мир тебе, мерзавец, — холодно сказал племянник дожа э’Карапа. — Надеюсь, тебя повесят.

— Ай, как недобро, — улыбнулся Реньяро. — А ведь мы с вами так хорошо посидели и даже вместе заключили пари с одним благородным юношей… не расскажете суду, в чем оно заключалось?

Барон э’Карап стал краснее вареного рака и отвернулся. Стало ясно, что обвинений он не выдвинет.

— Давайте посмотрим на другие мои прегрешения, — сказал Реньяро. — Вот я вижу тут господ подрядчиков, которые хотели купить право на снос Эльфовой башни…

— Ублюдок! — крикнул один из них. — Где мои деньги?!

— Где прошлогодний снег? — пожал плечами Реньяро. — Меня самого ограбили дочиста, увы, у меня нет ни зольдо. Но раз уж речь зашла о ваших деньгах — напомните суду, за что именно вы мне их отдали. Чего именно вы от меня хотели взамен.

Подрядчики как-то разом втянули головы в плечи, их взгляды забегали. Судья э’Тучи смотрел со все большим интересом, уголок его губ чуть заметно вздымался.

— Что мне вменяют еще? — насмешливо спросил Реньяро. — Я продавал необычные картины?.. Но разве я кого-то принуждал их покупать? Разве я обманывал людей, выдавая одно за другое? Что вы видели, то и покупали, и я должен напомнить, что в славном городе Торо десятки прославленных маэстро торгуют точно такой же живописью. Чем я хуже?

— А что насчет аферы на таможне? — осведомился судья, листая свои записи.

— А, она!.. — расплылся в улыбке Реньяро. — Давайте вспомним, как было дело. Я привез в город дерюгу, завернув ее в кундалийские шелка… мне так захотелось, медам и мессиры, это было мое личное дело, для чего я так поступил. Имею я право на небольшую прихоть? И когда таможенный инспектор спросил, во сколько я оцениваю свой груз, я назвал учетверенную стоимость! Я честен настолько, что сам от этого страдаю! Я бы выплатил всю пошлину до медяка, уважаемый суд! Но кто же виноват, что вместо этого мой груз просто решили выкупить за названную мной сумму? Я удивился, зачем городской казне эта дерюга, но кто я, чтобы возражать?

Судья крякнул. Среди зрителей все чаще слышались смешки. А Реньяро продолжал говорить, продолжал высматривать на скамьях своих жертв и так напоминать обстоятельства их встреч, что все — абсолютно все! — замолкали и притихали.

— Мэтр Обринатти, разве я обыграл вас нечестно? — насмешливо спросил он у волшебника с портальной станции. — Разве я плутовал, играя с вами в шахматы? Разве я силой принудил вас поставить на кон те орбы? В самом деле, мне оскорбительны ваши обвинения! Это как раз вы хотели отнять у меня честный выигрыш и кинуть меня в канал! Разве нет?! Что бы сказал о вашем поведении Кустодиан, мэтр Обринатти?!

Волшебник ничего не ответил. Он источал гнев, но ему нечего было возразить.

Реньяро ни словечком ни обмолвился о проказе в «Медном Зольдо», а сидящий среди зрителей папаша Мароццо отнюдь не пожелал возвестить, что уж здесь-то он и в самом деле смошенничал.

— Таким образом, получается, что вменить мне можно только украденные у дожа часы, — торжествующе провозгласил Реньяро. — Согласен, что тут я действительно согрешил, но клянусь, я желал только сыграть шутку! Подумайте о том, что я мог украсть все, что угодно, мог обчистить все палаццо — но взял только одни часы! Ради шутки, клянусь всем святым, только ради шутки, ради веселой проказы! И… к дожу они уже вернулись! Если бы его светлость здесь присутствовал, я бы лично извинился…

И тут двери отворились, а в зал вошел не кто иной, как сам дож э’Сандерра. Высоченный, худущий, он уселся в задних рядах и дернул своим нелепым подбородком, предлагая не обращать внимания на такую мелочь, как его скромная персона.

Реньяро осекся. Он покосился на поджавшего губы судью и понял, что дело скверно. Властитель города все-таки он, дож э’Сандерра, и если он пожелает, то надавит на чашу весов правосудия своей тяжелой рукой.

Он будет судить по закону, судья э’Тучи, он не повесит невиновного, прикажи ему это хоть десять дожей, только вот разве Реньяро невиновный?

И именно это сказал дож, когда Реньяро, чуть скомкав финал, закончил речь и уселся обратно на скамью. Э’Сандерра поднялся, возвышаясь над толпой, и с насмешкой молвил:

— Красиво разглагольствуете, мессир э’Брока. В вашей профессии без красноречия никуда, не так ли? Медам и мессиры, я не тиран, и никогда не выносил приговоров самолично, в нашем славном Таймуранге для этого есть судьи. Но позвольте мне сказать. Дело не в часах, тьфу на них, я не настолько мелочен. Мне просто больно от того, что среди нас есть такие, как Реньяро э’Брока. Сколько бы он ни молол тут языком, сколько бы ни тужился доказать, что ничего дурного не творил… что это будет за правосудие, если он сейчас вывернется? Всем же всё ясно, медам и мессиры! Пф.