Шрифт:
О том, чем опасна близость к коронованной особе.
Столица Ютландии, королевский дворец и личные покои государя
Его императорское Величество, Эоган Х, милостью Господа правитель Ютландии и островов, с трудом сдержал зевок.
Тоска.
Если не смертная, то почти…
— А я сказала, что бирюзовый — не мой цвет! Совершенно! Что я рассчитывала на шелк оттенка прибрежной волны! А это совсем даже не бирюза! И отделка… ну вот кто сегодня использует белое кружево! Молочное и только! А они… и серебряное шитье смотрится бедновато. Я бы сказала, что провинциально. Тебе так не кажется? — тэра Юнастия Элоиза Фредерика Макклох, а ныне — ат Доннах замолчала, что с ней случалось довольно редко. И длинные ресницы затрепетали, а очи наполнились слезами, которые, казалось, того и гляди скользнут по белоснежной коже.
Хороша.
Когда молчит — так особенно.
Но раньше была лучше, что ли? Может, не так совершенна, как сейчас, но… Его величество искренне пытался понять, что же изменилось. Нет, он понимал, что именно, и теоретически каждая перемена делала провинциальную красавицу лишь лучше, но…
Почему тогда так тоскливо?
Личико аккуратное, по моде, с узким подбородком и широким лбом, на котором волосы выбриты, чтобы сформировать правильную форму — сердечком. Носик точеный. Раньше был с небольшой горбинкой, которая её ничуть не портила. А теперь просто точеный, чуть вздёрнутый. И зачем выправляла? Нашла же кого-то, кто согласился… Эоган ещё в прошлый раз донёс до придворных, что не надо такого вот делать.
Но нет…
Стремление женщин к красоте не знало преград. И вот носик стал меньше. Горбинка исчезла. Разрез глаз изменился, отчего глаза эти стали казаться круглыми, а в личике появилось нечто этакое, совиное.
Губы уменьшились.[1]
— Ты меня не слушаешь, — горестно вздохнула тэра Юнастия.
Кожа побелела, избавляясь и от загара, и от легчайшей россыпи веснушек. Румянец… в общем, теперь она мало чем отличалась от прочих придворных красавиц.
— Знаешь, дорогая… — Эоган понял, что скучно ему не просто так, а именно с ней. — Мне кажется, что тебе пора вернуться…
— Куда?
— К мужу.
— Мужу? — ресницы, украшенные бриллиантовой пылью, по последней моде, застыли. — К какому мужу?
— К твоему…
И снова же подумалось, что он столько сил потратил, устраивая этот вот брак, чтобы соблюсти приличия… и чего ради, спрашивается? Чтобы получить очередную придворную красавицу, которая от прочих разве что оттенком пудры отличается.
— Но…
Ротик округлился.
И в безмятежной синеве глаз появились искры.
— Мне кажется, что он очень соскучился по твоему обществу, дорогая, — Эоган взял руку любовницы, уже почти бывшей, и нежно поцеловал тонкие пальчики. — И с моей стороны жестоко так надолго разлучать любящих супругов.
— Но… он же… он…
Обрадуется появлению жены не больше, чем сама Юнастия воссоединению с мужем. Но что поделаешь, при дворе свои правила. И не стоит их нарушать.
— Ты меня больше не любишь! — бархатистую нежность голоса разорвали визгливые ноты.
Вот же… всё-таки не обойдётся без скандала.
— Увы, в сердце моем живёт лишь одна любовь… к своей стране и народу.
— Это уже две, — совсем иным тоном заявила Юнастия.
— И к сыновьям…
— Три, — она согнула пальцы. — Скажи ещё, что жену любишь.
— Уважаю, — Эоган произнёс это быстро и жестко, давая понять, что действительно уважает.
Его супруга, конечно, была не столь хороша, да и рождение четверых детей сказалось, что на фигуре, что на характере. И в целом никогда-то не было между ними особой любви.
Но…
— Старая корова…
— Хватит, — а вот это он оборвал очень резко и холодно. — Ни слова больше, иначе поедешь не к мужу, а в монастырь, грехи замаливать.
На долю мгновенья черты лица Юнастии исказились, и красота её исчезла, изнутри выглянуло нечто… совсем иное.
Злое? Жадное?
Такое, что, в отличие от веснушек, не вывести. Выглянуло и исчезло.
— Я просто так тебя люблю, — голосок задрожал, а маска вернулась, на сей раз — страдающая. — Мне невыносима сама мысль о разлуке! Мое сердце разорвется от тоски! И она… она недостойна тебя!
Надо же, а ему казалось, что девица несколько умнее. Нет, весь этот щебет о платьях, украшениях — это одно, это тоже часть игры, известной и наскучившей… а она что, всерьез рассчитывала очаровать его?
Влюбить?
И дальше?
— Мне больно видеть тебя и её рядом! Знать, что вы… что она получает то, чего…
— Хватит, — Эоган повторил это ещё более жестко.
Нет, вовремя он спохватился. Девицу надо убирать и как можно скорее, пока она какую глупость не учинила. А то решит ещё, что, если Эоган не разводится и не отсылает опостылевшую жену прочь, то надо ему помочь.
Избавить от мучений.
— У неё, между прочим, любовник! — Юнастия губки надула. — Об этом все говорят!