— Хотя я прекрасно понимаю, что паладины считают ловушки теми штуками, которые принято открывать лицом, смею предложить позволить мне всё же проверить путь впереди?

— Я уже проходил здесь один раз.

— Да, и наши друзья внизу, несомненно, в курсе этого факта. На их месте я бы как минимум поставил охрану.

— …Да, справедливо.

Астарион скользнул вперед по коридору, пристально изучая тени. Стены здесь обрушились в нескольких местах, а пол был усыпан щебнем. В некоторых проломах было достаточно места, чтобы там мог спрятаться враг.

Он не заметил ничего подозрительного и обернулся, чтобы помахать ден Суриэлю. Из-за слабого свечения паладина казалось, будто он стоит в своем собственном луче света. Астарион почувствовал, как у него скрутило живот.

Серьезно? Это никакие не бабочки в животе. Это смешно. Я не чувствовал бабочек с тех пор, как встретил того восхитительно застенчивого юного сорвиголову в Сильверимуне. Того, у которого через всю спину был вытатуирован невероятно впечатляющий меч.

Ден Суриэль поспешил к нему, и в животе снова затрепетало.

Может, дело не только в том, что он привлекателен. Может, дело в самой идее осквернить всю эту непреклонную добродетель.

Было трудно сказать, куда смотрят эти бледные глаза, но аасимар внезапно вскинул голову, и его губы превратились в суровую прямую линию. Астарион резко развернулся, ожидая увидеть надвигающееся на него нечто с зубами и щупальцами.

Ничего. В коридоре не было ничего, кроме пыли и осыпавшегося камня. Астарион попятился, гадая, что же увидел паладин.

Едва уловимый проблеск света сверху привлек его внимание. Он поднял голову. На потолке мерцала и угасала руна. Она была частью линии, вырезанной в камне, которая спускалась по стене и исчезала под пылью. Астарион уставился на собственные следы и на символы, едва заметные под ними.

Это были не бабочки. Трепет был вызван тем, что он стоял прямо посреди охранного заклятия.

Заклятия, которое не могли пересечь живые.

Да пошла ты, Тимора, — подумал он, как раз в тот момент, когда латная рукавица сомкнулась на его шее.

***

Астарион не впервые оказывался прижатым к земле, когда мужские руки мёртвой хваткой стискивали его запястья. И даже не в десятый раз. Однако это был первый раз, когда партнёр проделывал это, будучи закованным в латы.

— Что ты такое? — прорычал ден Суриэль, и его голос сорвался в тот самый странный звенящий регистр. — Упырь? Умертвие? Лич?

Он стоял коленями на груди Астариона, и каждый раз, когда он переносил вес, какое-нибудь из ушибленных ребер Астариона отзывалось болезненной сонатой.

— Прикуси язык. Ни у одного лича нет такой хорошей кожи.

— Ты не можешь быть вампиром, иначе уже давно бы превратился в летучую мышь.

Казалось, больше не было смысла притворяться. С некоторой нежитью, возможно, и требовались драматичные меры, но обезглавливание сработало бы на Астарионе ничуть не хуже, чем на мумиях.

— Я вампирское отродье. Я не смог бы превратиться в летучую мышь, даже если бы захотел, а я не хочу. Я ни за что не превращусь в летучую мышь.

— Дитя тьмы, — прорычал аасимар.

— О, мне нравится, как это звучит. — Астарион улыбнулся ему снизу вверх, пытаясь игнорировать то, как бешено колотится его собственное сердце. — Куда приятнее, чем «отродье».

Хватка ден Суриэля на его запястьях стала жёстче, латные рукавицы впились в кожу.

— Я должен убить тебя прямо сейчас.

— Вероятно. — Он приподнял голову, пока их носы почти не соприкоснулись. — Но, конечно, ты ведь поклялся защищать меня ценой своей жизни и души.

Паладин резко отшатнулся. Милая, добрая Тимора, я беру назад все гадости, которые когда-либо о тебе думал. Астарион развил успех, проведя языком по пересохшим губам.

— Всё, что тебе нужно сделать… это нарушить своё слово.

Паладин выругался и отскочил назад. Астарион успел заметить на его лице неподдельный ужас, прежде чем тот оказался на другой стороне коридора. Интересно.

— Вот почему ты хотел, чтобы я поклялся, — с горечью произнес ден Суриэль.

Астарион сел, потирая запястья.

— Можешь меня винить? Запертый в одной камере с заклятым убийцей нежити? Разумеется, я хотел получить хоть какую-то страховку.

Паладин издал короткий, лишенный всякого веселья смешок.