— Ладно, — согласился я. — Пусть приезжает ваш заслуженный товарищ. Я, правда, стопроцентного результата не обещаю. Посмотрю, что можно сделать. Пусть приезжает, — повторил я. — На следующей неделе, скажем, во вторник!

Карпушкин довольно улыбнулся загадочной улыбкой чеширского кота, зачем-то огляделся по сторонам. Проверяет наличие подчиненных или сигнал подаёт? Я невольно тоже бросил взгляд налево-направо. Слева за густыми кустами на лавочке обнаружились две ауры, видимые только магическим зрением — кусты полностью перекрывали обзор. Справа метрах в тридцати в «уазике-буханке» сидели пять человек.

— Антон Николаевич! — укоризненно ответил Карпушкин. — Ну, вы ж должны понимать, что этот человек на государственной службе, достаточно занятой. У него и без того дел хватает, а выезд из Москвы да обратно займет сутки, не меньше. Было бы лучше, если бы вы сами съездили в Москву. Расходы, в том числе суточные, будут вам компенсированы в полном объеме. Мы готовы даже транспорт вам предоставить.

— Как в прошлый раз, — едва слышно буркнул я, вспоминая, как меня загрузили в «рафик».

— Что-что? — переспросил Карпушкин.

— Нет, нет, ничего, — я отрицательно покачал головой. — Это я так…

— Кофе можно? — Карпушкин махнул рукой в сторону киоска. — Два кофе, пожалуйста!

Похоже, в киоске наблюдали за нами в четыре глаза, чайник с кипятком был наготове. Стоило полковнику подать сигнал, как дверь тут же распахнулась, из неё выскочила девушка, на ходу поправляя белоснежный фартук. Подскочила к окошку, выхватила две чашки на блюдцах, подбежала к нам, выставила их перед нами.

— Черный с сахаром, — протараторила она. — Еще что-нибудь?

Карпушкин отрицательно покачал головой:

— Спасибо. Пока не надо.

Он с видимым удовольствием сделал глоток, манерно держа чашку двумя пальцами, отставив в сторону мизинец.

— Замечательный кофе, — сообщил он мне. — Вы пейте, пейте…

— Спасибо, не хочется, — с улыбкой ответил я. — Цвет у него какой-то не кофейный.

— Ну, как хотите…

Сзади нас за столик села молодая пара, парень и девушка. Парень подошел к окошку, сделал заказ. Девушка задумчиво мяла в руках три красных гвоздички, очевидно, не зная, куда бы их пристроить. Я мысленно хохотнул, представив себе, как подойду и посоветую их просто положить на край стола, а не вертеть их в руках. Ну, или попросить у официантки стакан с водой, чтобы их временно пристроить туда.

— Знаете, Олег Тимофеевич, — я дождался, пока Карпушкин выпьет свой кофе. Кстати, по запаху он мне не очень понравился: обычный растворимый порошковый кофе.

— Знаете, Олег Тимофеевич, я тоже не страдаю бездельем, — сообщил я. — У меня тоже хватает дел. Кроме того, это нужно не мне, а ему, вашему заслуженному товарищу. Поэтому я выдам звоночек Ивану Анатольевичу во вторник на предмет очередной встречи с расчетом того, что этот товарищ всё-таки приехал к нам в гости.

Полковник изменился в лице.

— Если не ошибаюсь, Антон, ты комсомолец, — Карпушкин перешел на «ты». — Я, как коммунист, хочу спросить у тебя: где твоя комсомольская совесть, твоя гражданская сознательность? Помощь нужна одному из членов Центрального Комитета коммунистической партии. Твой долг, как гражданина…

Я мог бы с ним поспорить на тему гражданского долга, про комсомольскую сознательность и коммунистов у руля страны. Как живые примеры перед глазами стояли: и узбекский депутат-коммунист-басмач-рабовладелец и торговец детьми-малолетками Исмаилов, комсомольцы-дембеля Дроздов, Копытин и Смирнов, а также «дружба народов» в армейских подразделениях богом забытого ЗабВО. Что там еще сказать ему можно было за сознательность и долги Родине? Что квартиру отцу, который проработал на предприятии свыше 15 лет дали только после моих определенных усилий, а раньше её получила директорская любовница? Или про то, что убийц и насильников Ирки Ереминой с параллельного класса никто так и не стал искать, несмотря на все обращения во все инстанции, включая обком партии?

Я почему-то подумал, что Родина и вот эти партхозноменклатурные шнурки несопоставимы. И мой, так называемый долг Родине совсем не означает наличие каких-то обязательств перед этими… чиновниками.

— Закончили, — сказал я, поднимаясь с кресла. Хоть и пластикового, но кресла и надо сказать, удобного.

— Что закончили? — переспросил Карпушкин.

— Разговор закончили, — сказал я. — Во вторник позвоню.

— Зря ты так, — сказал полковник и почесал левой рукой затылок. Я еще успел подумать, что он не должен вот так чесать затылок левой рукой. Неудобно, ведь он же правша.

В спину что-то легонько стукнуло два раза. Я обернулся: парень с девушкой, сидевшие за столиком по соседству, держали в руках пистолеты с несуразно большими затворными рамами и длинными стволами. Оба они, и парень, и девушка, изумленно таращились на меня. Я посмотрел вниз, усмехнулся: у моих ног лежали два дротика-шприца. Я такие в передаче «В мире животных» видел. Ими зоологи-ветеринары стреляли в зверей, чтобы усыпить.

Незадачливые стрелки тут же повалились на землю, получив по параличу и поносу. Паралич — понятно, пройдет. А понос им на долгую, так сказать, память.