Третий осколок пошёл в дело — вся система уже не просто полнилась чужой Силой, а буквально переполнилась ею, что спровоцировало дальнейший всплеск материализации.

Бесконтрольной.

От Главного русла выросли новые ветви. Не одна, не две, а десятки тонких нитей потянулись к плечам, сердцу, лёгким, позвоночнику. Они пробивали себе дорогу сквозь плоть, обрастали оболочками и нервами. Левая рука разом вернула чувствительность. Сделала это болью от самых кончиков пальцев до шеи. Я кричал, Отступник улыбался. Кажется.

В попытке возврата контроля я попробовал перехватить часть Силы и направить не в новые ветви, а наружу, позволив рунам пить дармовую энергию. И у меня даже получилось! Оковы вспыхнули, жадно втягивая синюю энергию. Бурые жилы на цепях налились яркостью, цветом. Отступник почувствовал выброс и усилил крепления.

Но именно этого я и хотел.

Поток Воды встретился внутри металла с Камнем и Искажением, которое после Шторма всё-таки ещё жило там. Какое-то звено на правой цепи хрустнуло. Руна сжала браслет до кости, заставив кровь выступить по краям, но сама цепь точно дрогнула. Совсем немного, едва уловимо и в тоже время достаточно, чтобы моя надежда перестала быть лишь способом не сойти с ума…

Оставшуюся энергию я вернул внутрь, сбегая от причиняемой браслетами боли — проверять, а смогут ли они и вовсе раздробить запястья, не хотелось.

Новые ветви филаментов сомкнулись вокруг плечевых суставов. Одна прошла вдоль левой руки до локтя. Другая обвила сердце, не касаясь мышцы. Третья легла рядом с позвоночником. Главный ударил новым пульсом, который можно было понять единственно верным образом.

Двадцать второй уровень.

Только вот силы новая вершина нисколько не принесла в привычном смысле, а скорее подарила ещё больше чувствительности. Теперь каждое движение плеча отзывалось не только мышцами и нервами, но филаментом. Каждый вдох толкал Атрибут по ветвям, и я ощущал, как Искажение лежит вдоль костей, как касается сосудов. А ещё как Отступник выбирает, примеривается, что именно отрезать…

Ан нет, не выбирает — уже решил, о чём и возвестил:

— Правую.

— Нет.

— Там больше.

— Именно поэтому.

Ренегат закрепил выбранную руку отдельно. Камень обнял локоть и ладонь. Нож вошёл возле подмышки. Я дёрнулся, но ложе подняло края и сомкнулось вокруг тела. Относительно свободными остались только грудь и руки. Будь мне до шуток, точно бы отметил, что ещё при жизни уложили в гроб без крышки.

Отступник разрезал кожу вдоль молодого филамента. Боль на двадцать втором стала другой. Не сильнее и глубже, но шире — лезвие касалось одной ветви, а откликались все. Правое плечо горело, левое немело. Сердце сбивалось с ритма, а Искажение пыталось ускользнуть от ножа, судорожно перенося филамент в сторону и глубже.

Ренегат не останавливался и тянулся следом. Белые пальцы раздвигали мышцы. Камень впитывал кровь, второй рот на шее открывался всё шире.

— Чувствуешь? — прохрипел я, лишь бы не кричать, лишь бы как-то отвлечься от потрошения себя.

— Да.

— Не меня. К-ха!.. — нож дёрнулся, скребанув по кости, и замер, а я собрался с духом и закончил: — Себя. Ты же уже не понимаешь, где ты, а где рот говорит за тебя.

— Это изменение.

— Это оковы.

Отступник потянул филамент.

И я… закричал-завыл-заплакал!

Тёмная нить вышла из плеча на добрый десяток сантиментов. И её тут же отрезали у основания, запихнули в рот и проглотили.

Камера содрогнулась. Стены потеряли цвет. Каменный гроб подо мной размяк, став похожим на серое мясо. Отступник выгнулся. Из спины вырвались сразу несколько белых пластин, разрывая одежду и старую форму под ней. На этот раз я увидел знак целиком.

Действительно, Корпус.

Серебряная нашивка была вытерта, край опалён, но спутать её ни с чем иным не получилось бы. Под тканью проступала ещё одна полоска — узкая, с остатком вышитых знаков: имя или номер. Отступник не просто служил где-то. Он сохранил форму даже под Камнем… Или Камень сохранил её вместе с ним.

Белые пластины втянулись. Разорванная одежда сомкнулась бурой коркой. Ренегат опустился на колено.

Крепления цепей погасли. Раз… Два… Три удара сердца. Я рванул правой рукой. Треснувшее звено разошлось ещё чуть. Отступник вскинул голову, и Камень вернулся — ложе сжало рёбра, браслеты полыхнули и выпили весь остаток чужой Силы. Поздно. Но не напрасно.

Двуликий поднялся тяжело. Человеческий глаз налился кровью. Второй исчез под белой плёнкой. Рот на шее продолжал шевелиться, пока безмолвно. Зато из первого-главного разнеслось:

— Ты пытался.

— Я продолжаю.

— Рано.

— Согласен. Поэтому не сегодня.

Он наклонился так близко, что лицо обдало его дыханием. Пахло мокрым камнем, сырой землёй и моей кровью. Дыхание сложилось в слова:

— Скоро будет двадцать третий.

— У тебя?

— У тебя.

— Тогда у тебя останется первый, — последнее слово осталось за мной, а вот удар — за врагом.

Меня вжало головой в ложе, и тьма вернулась…

Сознание вернулось раньше чувствительности, и несколько мгновений я не понимал, где верх, где низ и почему вдох никак не заканчивается. Потом боль расставила всё по местам. Руки наверху. Ноги в стороны. Спина на камне. Правое плечо горит там, где Отступник выдрал филамент. Грудь болит везде, но с особенным старанием справа.