Значит, я всё ещё здесь. Плохо.

Значит, я всё ещё я. Уже лучше.

Перед тем как столкнуться с опостылевшей реальностью, сначала прислушался к Средоточиям.

Двадцать второй не исчез. Чужое Ядро не оказалось горячечным бредом, и Отступник не вырезал из меня уровень вместе с тёмной нитью. Средоточие Предела вращалось неровно, с тяжёлым гулом. Ядро Атрибута отвечало быстрыми толчками. Слишком быстрыми. Главный филамент, протянутый между ними, не исчез, а наоборот стал ещё более плотным, сильнее впаянным-вживлённым в тело.

От филамента отходили три крупных ответвления: одно к сердцу, второе к левому плечу и обрубок к правому. На месте среза клубилось Искажение, которое никак не способствовало залечиванию раны, а скорее перебирало возможные формы, примеряя к мясу то нерв, то сосуд, то ещё одну тёмную нить. Каждый неудачный вариант отзывался судорогой, заставлявшей мир на миг замереть.

Мешать я не стал — не рискнул. Раз Искажение не убило меня в который уже раз, пока пребывал в беспамятстве, то нечего пренебрегать мудростью древних: «Работает — не трожь». Тем более что сейчас других забот полон рот.

Где-то справа зашуршало, будто посыпалась каменная крошка.

Я открыл глаза.

Отступник сидел у стены. Не стоял, не вырастал из неё. Именно сидел, привалившись спиной к бледному наросту. Одна нога вытянута, вторая поджата. Человеческая рука лежала на колене. Каменная вросла пальцами в пол.

Он смотрел на неё. Пальцы дрожали. И совсем не от усталости — каждый пытался согнуться в свою сторону. Мизинец выворачивался наружу, указательный медленно уходил в камень, средний обрастал белёсой коркой. Отступник напрягся, и дрожь прекратилась, но пол под ним треснул.

— Сколько? — спросил я.

Он повернул ко мне голову.

— Ты уже считаешь?

— Мне скучно.

— Двадцать два.

— Не мои. Твои.

Отступник помолчал. Значит, понял, но всё же ответил:

— Достаточно.

— Достаточно было раньше. А теперь?

Каменная рука освободилась из пола с неприятным влажным звуком. Ренегат поднялся. Пошатнулся, но и только. Затем подошёл к ложу и положил ладонь мне на грудь.

Давление Камня стало тяжелее. Не сильнее, а именно тяжелее, грубее. Раньше ложе удерживало каждый сустав отдельно и делало это… мягко, что ли. Ну или аккуратно, бережно. Теперь навалилось на всё тело разом. Между лопатками осталась щель, левая нога могла чуть повернуться.

Контроль уходил. Уровни с силой тоже. Но медленно.

— Ты боишься, — сказал Отступник.

— Конечно.

— Не меня.

— Тебя я уже знаю. Скучный и отвратительно готовишь.

Белая плёнка на его глазу дрогнула.

— Боишься стать мной.

Я посмотрел на кусок формы, застывший между пластинами на его боку.

— Для этого мне придётся слишком сильно поглупе…

Договорить мне не позволили — удар в живот выбил разом весь воздух, многострадальные рёбра опять жалобно захрустели. Я закашлялся, не имея возможности согнуться, и захлебнулся слюной.

Отступник ждал. А когда я снова смог дышать, он произнёс:

— Ты поглотил человеческие Ядра.

— Ты заставил, — сипло отозвался я.

— Сила не знает принуждения.

— Зато я знаю.

— Она стала твоей.

— Нет.

Ответ сорвался быстрее, чем я успел подумать и признаться самому себе. Да, Искажение перемололо чужие Атрибуты — Огонь и Воду, — лишило их цвета, жара и текучести. Но привкус оставался, словно ожог на языке после чересчур горячей еды, которую давно проглотил.

Ренегат наклонил голову, но ничего не сказал. Просто отошёл, и послышался скрежет крышки. Снова она — каменная шкатулка. В тусклом свете стен сверкнула зелень Ядра. Не такая яркая, как от старых-добрых кристаллов-зеленушек, а мутная, болотная. В его глубине медленно ворочались тёмные прожилки. Запах в камере изменился — мне почудились прелая трава, влажная кора и сладковатая гниль. Природа?

— Имя? — я задал прежний вопрос.

— Важно?

— Мне — да.

Ответа не получил, если не считать, что Ренегат шагнул ко мне.

— Ты ведь не сразу начал, — произнёс я, стараясь оттянуть начало новой пытки.

Отступник остановился:

— Что?

— Есть людей.

— Я не ем людей, — каменная голова качнулась отрицательно.

— Разумеется. Только кровь. Кожу. Мышцы. Филаменты. Ядра. Ничего человеческого. Вообще ничего.

Белая рука сжалась вокруг зелёного кристалла, а я продолжил:

— Сначала была причина. Очень правильная. Может, даже красивая. Потом первый раз. Затем оказалось, что его можно объяснить. Второй стал, скажем, необходимостью. Третий — ещё чем-то. А после десятого считать стало уже неудобно.