Конечность всё ещё менялась. Медленно и, похоже, без приказа и ведома Ренегата. Белые бугры перекатывались под Камнем. Один палец сгибался с запозданием. Бурые жилы то вспыхивали, то гасли. Когда Отступник хотел закрыть крышку, большой палец двинулся в другую сторону и ударил по краю.

Первая и совсем небольшая ошибка. Мой Атрибут не стал новой гранью его Силы. Враг проглотил часть, решил, что присвоил, и не заметил разницы между «взял» и «впустил». А разница-то росла. Как его лишний палец. Как искажённая плоть внутри Камня. Как задержка между приказом и ответом Атрибута.

Отступник хотел вырастить во мне филаменты, чтобы поглощать их.

Ну и пусть. А я обязательно выдержу, обязательно всё преодолею!

Ведь каждый новый кусок меня будет менять тварь, каждый глоток — отнимать ещё немного контроля. Он считает боль ценой, а потерю себя — прибавлением. Значит, платить будет с превеликой радостью. Мне лишь остаётся выжить достаточно долго. Выжить и сохранить Средоточия. Выжить и восстановить всё взятое. Выжить и не позволить человеческим Ядрам стать оправданием уже мне самому, превратив в копию ренегата или кого похуже. А ещё — ни в коем случае не сломаться и не принять навязанное им имя. Не стать окончательно всего-то материалом, пищей, сосудом, источником…

И когда однажды Искажение внутри Отступника решит, что Камень, плоть и человек — всего лишь три необязательные формы одного и того же, я обязательно помогу ему закончить прорыв. Не к новой Силе, а до самого могильного дна.

На дно, впрочем, Отступник не спешил.

Да он вообще никуда не спешил, если честно. Убрал неторопливо шкатулку, словно только что показал-скормил мне не чужую жизнь, а всего-то содержимое подвала-кладовой, подготовленное для зимовки. Затем так же размеренно взялся за наложение повязки. Прижал края раны друг к другу белыми пальцами, позволив Камню стянуть плоть скобами. Получилось исключительно паршиво: кожа наложилась друг на друга неровно, под ней осталась жгучая пустота, а в левую руку ощущения так и не вернулись в полной мере.

После этого всего он наконец произнёс:

— Отдыхай.

— Конечно, — согласился я, продолжая морщиться от перенесённого. — Всегда прекрасно отдыхается после того, как тебя разделывают!

И тут же пожалел, потому что словами Ренегат не ответил. Это опять сделало само его тело: правый глаз даже не моргнул, сохранив прежнее спокойствие, а левый… дёрнулся дважды, заставив меня сглотнуть вязкую слюну.

После чего моё тело сняли с ложа и снова подвесили, и я остался один. На сей раз затихающие шаги разошлись сразу в трёх направлениях: один звук уполз в косую щель, второй ушёл по потолку куда-то вверх, а третий остался в камере и ещё долго царапал пол ровно там, где рассыпался первый нарост. Такой себе отдых, однако.

Пытаясь отрешиться от всего и сразу, я закрыл глаза.

Но так стало ещё хуже — концентрация на паршивых ощущениях в теле только усилилась.

Малый филамент, едва успевший возникнуть, заканчивался рваным краем, из которого Искажение теперь сочилось в окружающую плоть. Кровь ответно жглась — нервы передавали то этот протест, то вовсе леденящую пустоту. Главный филамент удерживал оба Средоточия, но каждый удар сердца словно продолжал вытягивать повреждённую ветвь ещё больше из тела, что отзывалось неприятно в Ядре Атрибута.

Не зная, что делать, как бороться, как лечиться, я попытался стянуть обрыв волей. Руны тут же вспыхнули. Не ярко, а скорее лениво. Цепи забрали внешний всплеск, но с внутренней частью поделать ничего не могли, так что один край филамента дрогнул и потянулся к другому.

И — успех!

Почти.

А потому я повторил. Только ещё осторожнее. Не толкал Атрибут, не наращивал оболочку, а пытался заставить края вспомнить, что раньше они составляли одно целое, были едины. Просил их потянуться друг к другу…

Получилось ещё немного, а потом запястья обожгло — руны догадались, что их обманывают, стиснули кольца и вырвали из меня столько Силы, что перед глазами поплыли бесцветные пятна.

Пришлось остановиться.

Зато эта первая проверка дала аж два ответа.

Первый — филамент действительно восстанавливался.

Второй — Оковы уже не поспевали за каждым движением внутри. Раньше они ловили даже намерение воплотить Воплощение. А теперь прозевали несколько толчков Атрибута. Возможно, дело в двадцать первом уровне. Возможно — в Искажении, которое успело-таки подменить суть колец и звеньев во время Шторма. А может, в самом Отступнике, потому что бурые жилы, прошивавшие крепления, светились неровно. После начала его изменения они то наливались цветом, то становились белыми и в такие мгновения переставали тянуть мою Силу. Три причины, и ни одной достаточной. Во всяком случае, пока.

Но главное, что я запомнил ритм: четыре удара сердца руны светили ярко, а на пятом тускнели. Затем всё возвращалось — бурые жилы просыпались и снова пожирали Силу. Пауза длилась совсем недолго, но существовала, а я смог её заметить…

Сон навалился внезапно и оказался неглубоким. Я падал в него на несколько вдохов, возвращался от боли, снова проваливался. Там, внизу, мелькали лица. Какие-то узнавал. Какие-то должен был узнавать, но не мог. Мать каждый раз поворачивалась спиной. Меланита лежала в снегу, и вместо костей под её кожей звенел Лёд. Миктлан стоял над пустыми костяными часами. Лаврия держала в руке моё сердце и ругалась, что я опять сломал чужую работу.