А на следующее утро его не стало.

Он ушел тихо. Во сне. Оставляя меня в этом жестоком мире совсем одну...

Настя

Разум погрузился в какой-то вязкий, жуткий ступор.

Я вообще не понимала, за что мне схватиться, чтобы удержаться в этой раскрутившейся, словно центрифуга, реальности. Все будто бы покрылось серой, промозглой пеленой, а я сама двигалась в тумане, не видя точек для опоры.

Как?

Почему?

Ведь все было нормально. А нормально ли?

— Почему вы не оставили его в стационаре под наблюдением врачей, в доступе к необходимым медикаментам? Почему увезли? Почему? Почему...? — снова и снова пыталась я Галину, но она только безучастно смотрела на меня немигающим взглядом и разводила руками.

— Да не было у них там места, Настя! Принять могли только по угрозе жизни, а ее не наблюдалось. Андрей был стабилен. Тяжелый, да. Но не более! А у них там очередь с инфарктниками и геморрагическими инсультниками. Не могла же я его там в коридоре бросить? Нас и так в приемнике ночь поддержали, что мало приятного. Сергей Александрович из Москвы отмашку дал, чтобы купили место за любые деньги, но его физически не было. Не могли мы кого-то с койко-места выбросить на улицу и Андрея туда положить. Понимаете вы, или нет?

Так вот, значит, как? Панарин все знал и намеренно затянул всем рты, дабы я не дала сюда деру в панике и не порушила его священные планы склонить меня в горизонтальную плоскость, чтобы трахать.

Трахать, пока мой отец умирает!

Это дно...

— Да что уж тут непонятного..., — прохрипела я и закашлялась до слез.

— Он бы ушел там никому не нужный, Настя. А так хоть дома, в своих стенах. Вскрытие покажет, там инфаркт, скорее всего, и кардиогенный шок. Хотя так, хоть так шансов у вашего отца не было.

— Зачем вы так говорите?

— А как мне говорить? Врать вам? Думаете, что к нему бы ночью с поста санитарка прибежала и откачала его? Это вам обычный стационар, а не какой-то крутой сосудистый центр. Перестаньте, пожалуйста, меня обвинять почем зря. Здесь нет ваших врагов, так что, не нужно непрозрачно намекать на то, что я что-то там усугубила. Я хотела, как лучше.

— А получилось, как всегда...

Долбанная жизнь.

Но Галина была права. Отец скончался от инфаркта миокарда.

А дальше было столько хлопот. Столько всего, а я будто бы с каждой минутой только больше сдавала. Сначала списывала излишнюю слабость на стресс и горе. Отмахивалась от кашля, который становился все страшнее и запущеннее. Дошло до того, что каждый вдох начал отдаваться тупой, ноющей болью в груди.

Я думала, это пройдет.

Но с каждым днем становилось только хуже. Температура подымалась незаметно, пока не достигла отметки в тридцать девять градусов и продолжила расти. Еще и голова раскалывалась так, что даже тусклый свет прикроватной лампы нещадно резал воспаленные глаза.

Я пыталась держаться. Пила какие-то снадобья, компотики на аспирине и все больше чая, неспособная уже толком ни на что. Даже на возмущение, потому что подготовкой к похоронам фактически занималась Галина.

Ее отчеты я слушала в полубреду, не в силах банально выказать возмущение:

— Место на кладбище сегодня получили. Самое лучшее, Настя. Гроб тоже заказала и оплатила. Из дуба! Его завтра из Омска доставят вместе с похоронным костюмом. Тело из морга привезут уже намытое, мороки не будет. По поминкам и всем остальным вопросам я тоже все улажу сама. Фотокарточку Андрея на временный крест я выбрала из альбома, что лежал на антресолях. Ограда будет, не переживайте. И памятник, чтобы на следующий год поставить, тоже! Мраморный! Ваш Сергей Александрович приказал ни на чем не экономить.

Как я от этих разговоров умом не тронулась? Не знаю...

И больше меня трогало даже не их наличие в моей жизни. Нет! А то, что всем этим из далекой Москвы руководил Панарин, спокойно дожидаясь, когда все закончится и меня можно будет выдернуть обратно, чтобы мучить в свое удовольствие, пока не надоест.

И нет, не прониклась его показным участием. Для него это все — копейки и минимум усилий. И то лишь для того, чтобы произвести на меня нужное впечатление. Да только я ему невпечатательная попалась.

И я ненавидела его потребляющую натуру всей своей душой!

Хорошо, что он хотя бы не звонил. Иначе я бы сорвалась и окончательно убила голос, высказывая ему все, что о нем думаю!

В день похорон температура моего тела все-таки перевалила за сорок градусов, но я лишь наглоталась жаропонижающих, а затем оделась как следует, ибо тепло в Сибирь так и не пришло, и села в черный катафалк, где в гробу лежал мой папа.

Пусть и не родной, да. Но другого я не знала. И ближе этого человека у меня никого не было.