Шрифт:
— Зорька, — сказал Фома с нежностью и похлопал кобылу по шее. — Застоялась, бедная. Ну ничего, ничего, сейчас поедем. Домой поедем.
Кобыла фыркнула, ткнулась мордой ему в плечо и тяжело вздохнула. Совсем как человек.
Я достал из-за пазухи кошель. Небольшой, кожаный, туго набитый. Еще вчера вечером, перед сном, я отсчитал туда десять золотых и завязал покрепче.
— Фома.
— Ась, ваше сиятельство?
— Держи.
Он посмотрел на кошель, потом на меня. Не взял. Руки у него, наоборот, спрятались за спину, как у ребенка, которому предлагают что-то запретное.
— Это за что ж, ваше сиятельство? Вы ж мне уже заплатили. Сполна заплатили. Еще и сверху. Еще и баню, и комнату, и…
— Это не плата, — сказал я. — Это извинение.
— Какое ж извинение? — Фома даже растерялся. — За что?
— За дорогу, — сказал я. — За то, что ты из-за нас натерпелся. Ты нанимался нас довезти до Новоиста, а не отбиваться невесть от кого и не сидеть в тюрьме снося побои.
Фома молчал. Смотрел на кошель и молчал. Потом поднял на меня глаза. Они у него, кажется, заблестели.
— Ваше сиятельство… Сколько ж там?
— Десять.
— Серебром?
— Золотом.
Фома побледнел, потом покраснел, снова побледнел.
— Десять золотых… — Он сглотнул. — Ваше сиятельство, да у меня таких денег отродясь не было. Ни у меня, ни у отца, ни у деда. Это ж… Это ж избу новую поставить можно. И корову купить. И лошадку молодую, Зорьке на смену. — Он погладил кобылу по шее. — Не возьму. Не могу. Не по чину мне такие деньги.
— Возьмешь, — сказал я.
— Не возьму.
— Фома, — сказала Аня. Она вышла из тумана с большим узлом в руках. Вот что она шептала Андрею. — Внуки у тебя есть?
Фома растерянно моргнул.
— Есть, барышня. Трое. Внучки.
— Ну вот, — сказала Аня. — Гостинцев им купишь. А остальное на избу или на корову. Или на что захочешь. Бери.
И протянула ему узел.
— А это в дорогу. Пироги, хлеб, сало, сыр. Хозяйка собрала. И бутыль сбитня, она еще горячая. Замотана, до обеда не остынет.
Фома посмотрел на Аню. Потом на меня. Потом на Лену, которая молча стояла рядом. Потом снова на кошель.
И взял. Сначала узел, потом кошель. Кошель взял осторожно, двумя руками, будто это была не кожа с монетами, а живой птенец. Спрятал за пазуху, глубоко, под рубаху, и придавил рукой сверху.
А потом опустился на колени. Прямо в грязь.
— Фома, ты что, встань! — Я шагнул к нему, но он уже кланялся, до земли, лбом в мокрые доски.
— Спасибо, ваше сиятельство. И вас, барышни. И деток ваших будущих. — Он поднял голову. — Я, ваше сиятельство, каждое утро благодарить буду. Вот ей, повалиться мне, если не буду!
Я поднял его за плечи. Он был легкий, как мешок с соломой.
Он засуетился, засмущался, начал отряхивать бороду и колени, потом спохватился, бросил, полез запрягать. Руки у него дрожали, и он долго не мог справиться с упряжью. Маркус, вынырнув из тумана, молча отодвинул его плечом и в три движения затянул все, что нужно. Похлопал Зорьку по крупу.
— Хорошая лошадь, — сказал он. — Старая, но хорошая. Береги ее, дед.
— Берегу, господин, — сказал Фома. — Она мне как родная.
Он забрался на телегу, разобрал вожжи. Посмотрел на нас сверху, с облучка, и вдруг сказал, тихо, будто это был секрет:
— Ваше сиятельство. Вы это… Вы поосторожней тут. В городе этом. Нехороший он. Я в нем тридцать лет торгую по осени. Нехороший. Все тут продается, все, и люди тоже.
— Я знаю, Фома, — сказал я. — Спасибо.
— Ну, прощевайте люди добрые!
Он тряхнул вожжами. Зорька вздохнула, переступила и потянула телегу. Скрипнуло новое колесо. Телега качнулась, выкатилась на середину двора, к воротам. Фома еще раз обернулся, помахал шапкой. Потом туман сомкнулся за ним, как вода, и вскоре затих даже скрип колес.
Мы постояли еще немного.
— Хороший старик, — сказала Лена.
— Хороший, — согласился я.
Громов приехал ровно в десять. Я посмотрел на часы, когда во дворе застучали колеса. Стрелка как раз встала на цифру. Военная выучка, сразу видно.
Туман к этому времени почти рассеялся. Остались только клочья в низинах и над речкой, а во дворе было уже ясно, пусть и серо. Полковник вылез из наемной карет, тяжело опираясь на трость. Одет он был не в мундир, как вчера, а в простой серый зипун, с поднятым воротником, и в такую же серую шляпу. Под мышкой у него была потертая кожаная папка, перетянутая ремешком.