Шрифт:
— А гости?
— Арзамасские уже здесь. С утра. Сидят на террасе, ругают жару и пробки. Остальные к трём.
— А Вера Павловна?
— Едет. Он её везёт.
Белый зал было не узнать. Не было арки у перил. Не было стульев в два ряда, прохода по центру. Не было маленького стола у второго окна слева. Было четыре круглых стола с белыми скатертями, на каждом ваза с пудровыми розами «Джульетта», на каждой тарелке пряник с именем, медовый, с глазурью цвета слоновой кости. Окна были распахнуты на Волгу, и белые шторы колыхались от ветра. У третьего окна справа, на отдельном столике, стоял торт. Не три яруса, один, нижний, вишнёвый, с белым кремом, неровным, «как будто руками», и с пудровыми розами наверху вместо пионов. Ирина Валентиновна сказала Зое Петровне, что два других яруса она отдала в детский дом на Мещерском, а этот привезла, потому что «вишню любит хозяин, а хозяин будет».
Миша сразу побежал к столу искать свой пряник. Нашёл. На нём было написано: «Михаил». Он долго смотрел на него, потом поднял на меня глаза.
— Мам. Тут моё имя. Откуда они знали?
— Вера Павловна попросила, — сказала я. Я сама вписала его в список, в последнюю ночь, по просьбе Веры Павловны. Пётр Ильич, оказывается, успел.
— А можно его съесть?
— Можно. Потом. Сначала все соберутся.
Он положил пряник в карман рубашки, бережно, чтобы не сломать.
Макс привёз Веру Павловну без десяти три. Я видела в окно, как он вышел из машины, обошёл её, открыл заднюю дверь, подал маме руку. Как она выбиралась, медленно, опираясь на трость, в своём синем платье с белым воротничком и в шляпке. Маленькой, соломенной, с синей лентой. Я никогда не видела её в шляпке. Как он вёл её под руку по дорожке к крыльцу, медленно, подстраиваясь под её шаг.
Он был в тёмном костюме. Не в свадебном, не в том, что заказывали в ателье для свадьбы, с бутоньеркой. В обычном, тёмно-сером, с белой рубашкой, без галстука, расстёгнутой у ворота. Он похудел за эту неделю. Лицо у него было усталое и спокойное.
Арзамасские сёстры на террасе, увидев их, встали и пошли навстречу, обнимать, громко, со слезами и поцелуями, как обнимаются родственники, которые не виделись годами. Тётя Таня и тётя Галя, двоюродные сёстры Макса, пятидесяти с лишним лет, обе крупные, громкие, в цветастых платьях и с одинаковыми причёсками, и их мужья, тихие, в пиджаках, которые стояли позади и улыбались.
Вера Павловна обняла сестёр, расцеловала, сказала что-то, отчего они захохотали. Потом обернулась, нашла меня глазами в дверях зала и кивнула. И подняла руку, левую, здоровую, и поманила.
Я подошла, держа Мишу за руку.
— Катенька, — сказала Вера Павловна. — Девочки, это Катя. Она нам всё это устроила. — Она кивнула на зал, на столы, на розы. — А это Мишенька. Её сын.
Тётя Таня посмотрела на меня. Потом на Мишу. Потом на Макса, который стоял за маминой спиной. Потом снова на Мишу. Долго. И что-то у неё на лице изменилось, медленно, как изменяется небо перед дождём, когда ещё солнце, но уже понятно.
— Здравствуй, Мишенька, — сказала она мягко.
— Здравствуйте, — сказал Миша. — А у вас есть пряник?
— Есть, наверное. С именем?
— С именем. Я вам покажу, где.
Он взял тётю Таню за руку, и она пошла за ним, послушно, оглядываясь на Веру Павловну, а Вера Павловна смотрела им вслед и ничего не говорила. Тётя Галя смотрела на меня. Я смотрела на Волгу.
Никто ничего не спросил. У них в семье не спрашивают.
К трём собрались все. Сорок человек. Тётя Люба с мужем из Дзержинска, полная, с завитыми волосами, в бусах. Дядя Коля из Сормово, сухой, лысый, с орденской планкой на пиджаке, который, увидев тётю Любу, развернулся и пошёл обратно к выходу, и Вера Павловна сказала ему вслед: «Николай. Сядь. Это моё условие». И дядя Коля вернулся. Дядя Толя из Балахны, огромный, весёлый, со Светланой, худой, нервной, в шляпке с вуалью, которая, увидев Нину Аркадьевну, поджала губы. Нина Аркадьевна, маленькая, сухонькая, в бежевом плаще, которая подошла ко мне и сказала шёпотом: «Катенька, простите меня, старую, это всё Вера, я только подписывала». Двоюродные, троюродные, их дети, внуки, какие-то бабушки, которых я не знала. Глеб, рыжий, в светлом костюме, с огромным букетом подсолнухов, которые вручил Вере Павловне и сказал: «Это вам. Свадьбы нет, а цветы есть». Вера Павловна засмеялась.
Алины не было. Никто о ней не спросил. Тётя Галя один раз посмотрела на Макса и открыла рот, и закрыла.
Вера Павловна попросила всех сесть. Встала сама, опираясь на трость, у своего стола, и Макс встал рядом, подставив ей руку, но она отвела его руку и стояла сама. Зал затих.
— Дорогие мои, — сказала Вера Павловна. Голос у неё был негромкий, немного невнятный, но в тишине его было слышно в каждом углу. — Я вас позвала на свадьбу. Свадьбы не будет. Так вышло. Почему, я вам не скажу. Не потому, что стыдно. А потому, что это не моё. Это Максимово. Захочет, расскажет. А не захочет, значит, так надо.
Тишина. Только ветер в шторах и где-то на террасе курлыканье голубей в клетке.
— Но я вас всё равно позвала, — продолжала Вера Павловна. — Потому что я вас тридцать лет вместе не видела. Последний раз на похоронах папы. Люба с Колей тридцать лет не разговаривают из-за дачи, которую продали в девяносто восьмом. Толя со Светой ругаются с Ниной из-за шляпки. Таня с Галей в Арзамасе сидят и на нас всех обижаются, что мы не приезжаем. А я лежала в декабре в больнице и думала: а если я умру, кто вас соберёт? Никто. Так и будете по углам сидеть до самой смерти. — Она помолчала. — Вот я вас и собрала. Пока жива. Ешьте, пейте. Торт есть. Голуби есть. Пряники с вашими именами. Всё есть, кроме жениха и невесты. Но я вам скажу: жених и невеста это ерунда. Это на один день. А семья это насовсем. Вот за семью и выпьем.
Она подняла бокал. С морсом, клюквенным, потому что ей нельзя было ничего другого. Все встали и подняли бокалы. И выпили. Никто не крикнул «горько».
Тётя Люба плакала. Дядя Коля сидел рядом с ней, красный, глядя в тарелку. Потом, когда все сели, он медленно, не поднимая глаз, взял свой пряник, с надписью «Николай», разломил его пополам и половину положил на тарелку тёте Любе. Тётя Люба посмотрела на пряник. Потом на него. Потом взяла свой, «Любовь», разломила и положила половину ему.