Шрифт:
Она положила его на стол передо мной. Рядом с ноутбуком. Рядом с вазой с пионами.
— Вот, — сказала она. — Отдай ей. Я его открыла в тот же день. А потом заклеила обратно, клеем-карандашом. Видишь, тут край неровный. И потом ещё открывала. Много раз. И каждый раз подклеивала. — Она провела пальцем по краю конверта. — Я его семь лет носила с собой. В сумке. В подкладке, там дырка была, я туда его засунула. Перекладывала из сумки в сумку. Каждый раз, когда новую покупала. Я его иногда доставала и читала. В туалете на работе. В машине. Ночью, когда ты спал. — Она посмотрела на меня. — Это единственное письмо, где ты писал про любовь. Пусть и не мне.
Я смотрел на конверт. На свой почерк. «Кате».
— Я ей его отдам, — сказал я.
— Отдай. — Она сняла фартук, аккуратно сложила его пополам, положила на спинку стула. Потом сняла кольцо. Сапфир в белом золоте, выбранный ею самой, потому что у меня вкус инженера. Положила на конверт. — Это тоже. Мне не надо.
— Аль. Куда ты пойдёшь?
— К маме. В Сормово. — Она пожала плечами. — Потом не знаю. Может, уеду. В Казань. У меня там однокурсница.
— Я не пойду в полицию, — сказал я. — Ради мамы. Она не переживёт суда. Но Катя… Это её решение. Не моё.
— Я знаю. — Она кивнула. — Пусть решает. Она имеет право. — Она помолчала. — Скажи ей… Нет. Ничего не говори. Я сама ей скажу. Когда-нибудь. Если смогу.
Она пошла в спальню собирать вещи. Я сидел на кухне и слушал, как она ходит там, открывает шкафы, складывает что-то в чемодан, застёгивает молнию. Это заняло двадцать минут. Потом она вышла в прихожую с чемоданом на колёсиках, обулась, взяла с тумбочки ключи от своей белой машины.
Я вышел к ней.
Она стояла у двери и смотрела на меня.
— Макс, — сказала она. — Можно я тебя спрошу? Один раз?
— Спроси.
— Ты меня любил? Хоть когда-нибудь? Хоть один день?
Я смотрел на неё. На её каре, растрёпанное. На красные, опухшие глаза. На её руки без кольца, сжимающие ручку чемодана.
Я спросил себя честно. Первый раз за два с половиной года. И ответил честно.
— Я был тебе благодарен, — сказал я. — Очень. За маму. За всё. Я думал, что это одно и то же.
Она кивнула. Медленно. Как кивают, когда слышат то, что знали всегда.
— Это не одно и то же, — сказала она.
— Я знаю. Теперь знаю.
Она открыла дверь. Вышла на площадку. Обернулась.
— Вере Палне скажи… — Она замолчала. — Скажи, что фасоль надо перебирать каждый день. Двадцать штук. Иначе рука опять перестанет. Она ленится, когда меня нет. Ты проследи.
— Прослежу.
— И пусть с утра давление меряет. До таблеток.
— Хорошо.
Она закрыла за собой дверь. Тихо. Я слышал, как едет лифт, как он останавливается внизу, как хлопает дверь подъезда. Потом во дворе завелась машина. Потом уехала.
Я вернулся на кухню. На столе лежали ноутбук, ваза с пионами, конверт с моим почерком и кольцо с сапфиром. На плите стояла сковородка с недожаренными котлетами, с сыром внутри, моими любимыми.
Я сел на белый стул и долго сидел, глядя на конверт.
Потом позвонил Кате. Было без двадцати десять.
— Она отдала, — сказал я.
Катя молчала.
— Кать. Письмо. Она отдала. Оно у меня.
— Как она? — спросила Катя.
Я не ожидал этого вопроса. Я молчал.
— Макс. Как она?
— Уехала к матери. В Сормово. Плакала. Спрашивала про маму. Велела следить, чтобы мама фасоль перебирала. И давление мерила до таблеток.
Катя долго молчала в трубку. Я слышал, как она дышит. Потом она сказала тихо:
— Привези мне его завтра. Не сегодня. Я сегодня не смогу.
— Хорошо.
— И, Макс…
— Что?
— Ты спросил её второй раз?
— Да.
— И как?
Я посмотрел на сковородку с остывшими котлетами. На пионы. На кольцо.
— Страшно, — сказал я. — Но не так, как я думал. Не как в прихожей. Совсем не как в прихожей.
Глава 27. Двадцать первое июня
Глава 27. Двадцать первое июня
*До свадьбы 0 дней*
Письмо Макс привёз в пятницу, в восемь утра, перед работой. Он стоял на площадке, не заходя, потому что Миша ещё спал, и протянул мне конверт. Белый, мятый, с загнутыми углами, с пятном на уголке. «Кате». Его почерк. Синяя шариковая ручка. Край неровный, подклеенный.
Я взяла конверт. Он был лёгкий. Два листа в клетку, Макс сказал. Почти ничего не весили.
— Ты не будешь читать сейчас? — спросил он.