Шрифт:
Потом я весь день обзванивал людей.
Глеба первым. Глеб выслушал, сказал «охренеть» четыре раза, потом спросил, чем помочь, и я дал ему список моих друзей и партнёров, тридцать человек, и сказал: скажи, что свадьбы не будет, без подробностей. Глеб сказал, что сделает, и что если мне надо будет вечером напиться, он со мной. Я сказал, что не надо. Он сказал, что всё равно будет на телефоне.
Потом Катю. Она уже обзванивала. Она с Зоей Петровной сидели в агентстве, и у каждой был свой список, и они звонили по очереди, и я слышал на заднем плане голос Зои Петровны, которая говорила кому-то: «Да, милая, отменилась. Да, вот так. Нет, не знаю. Нет, я не знаю, кто кого бросил. Подарок себе оставьте, на следующую свадьбу пригодится». Катя сказала, что Пётр Ильич уже напёк девяносто пряников из ста пятидесяти, и что он сказал «ну и что, что отменилась, пряник не прокиснет, раздадите». Что Геннадий Палыч сказал, что голуби всё равно полетят, им всё равно, свадьба или нет. Что Ирина Валентиновна уже испекла нижний ярус, вишнёвый, и не будет его выбрасывать. Что Лариса в шоке, но банкет не вернёт.
Я рассказал ей про маму. Про обед для родни. Про голубей. Катя долго молчала. Потом сказала: «Хорошо. Я сделаю. Сорок человек это не сто пятьдесят, я перестрою рассадку за час». Я сказал, что мама хочет, чтобы она пришла как гость. С Мишей. Катя опять помолчала. Потом сказала: «Посмотрим». Я сказал, что это не вопрос, что это мамина просьба. Она сказала: «Я сказала, посмотрим, Макс».
Потом я обзванивал Алининых коллег, по списку, который Катя мне прислала. Двадцать человек. Я говорил одно и то же: свадьбы не будет, простите, извините за беспокойство. Мне никто ничего не ответил, кроме «ох» и «как жалко» и «а что случилось». Я говорил: «Простите, не могу сказать». Это было правдой.
Алине я не звонил. Алина весь день была на работе, в клинике, и писала мне в обед: «Как ты? Как Кстово?» Я ответил: «Нормально. Вечером поговорим». Она прислала сердечко.
Она не знала. Она не знала, что я весь день отменяю нашу свадьбу. Что её коллеги уже знают. Что арзамасские сёстры уже знают. Что Лариса знает. Что Пётр Ильич знает, и Геннадий Палыч, и Ирина Валентиновна. Что половина города знает, а она нет. Это было подло. Я это понимал. Но я не мог сказать ей по телефону. Я должен был сказать ей в глаза.
Домой я приехал в семь.
Алина была уже дома. Она стояла на кухне, в фартуке, и что-то резала на доске, лук, кажется, и плакала, потому что лук. На плите шипела сковородка. Пахло жареным луком и мясом. Из колонки на подоконнике тихо играла какая-то музыка, джаз, она любила джаз по вечерам.
— Пришёл! — сказала она, обернувшись, и улыбнулась мокрыми от лука глазами. — Я котлеты делаю. Твои любимые, с сыром внутри. Пять минут, мой руки.
Я стоял в дверях кухни и смотрел на неё. На её каре, на фартук в мелкую клетку, на её руки с ножом. На сапфир на пальце, который она не снимала, даже когда готовила.
— Аль, — сказал я. — Выключи плиту. Нам надо поговорить.
Она посмотрела на меня. Улыбка у неё на лице медленно застыла. Как тогда, на террасе «Верхнего», когда она увидела Катю. На долю секунды. Потом она отложила нож, вытерла руки о фартук и выключила плиту. И музыку. Стало тихо. Только сковородка ещё шипела, остывая.
— Что-то случилось? — спросила она. — С мамой?
— С мамой всё хорошо. Сядь.
Она села. На стул у стола, который мы купили вместе в «Икее» полтора года назад, белый, с мягким сиденьем. Я сел напротив. На такой же.
Между нами на столе стояла ваза с пионами. Белыми. Она купила их вчера, сказала, что раз на свадьбе будут розы, то пусть хоть дома будут пионы, потому что она их любит.
Я положил руки на стол.
— Аль, — сказал я. — Я тебя спрошу одну вещь. Только одну. И ты мне скажешь правду.
Она смотрела на меня. Я видел, как у неё в глазах что-то дрогнуло. Узнавание. Она знала эту фразу. Не от меня. От Кати. Она знала, что семь лет назад я сказал эту фразу Кате на её кухне. Кто ей рассказал? Катя? Нет. Я ей рассказал. Сам. Два года назад, в начале, когда мы только сошлись, ночью, в постели. Я рассказал, что спросил Катю один раз и она соврала. Алина тогда гладила меня по голове и говорила: «Бедный мой».
— Хорошо, — сказала она тихо.
— Что было в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июня семь лет назад? В «Откосе». В номере триста двенадцать.
Она не пошевелилась. Только кровь медленно ушла из её лица, сначала со щёк, потом с губ, и лицо стало как тот фарфор, который мама держит в серванте и никогда не достаёт.
— Я не понимаю, — сказала она.
— Ты понимаешь.
— Макс. Я не понимаю, о чём ты. — Голос у неё был ровный. Совсем ровный. — Катя напилась на девичнике. Я её отвезла в гостиницу, потому что у меня был ремонт. Я сняла номер. Уложила её. Сидела с ней. Утром отправила домой. Всё. Что ещё?
— А фотографии?
— Какие фотографии?
— Которые пришли мне в субботу вечером. Шесть штук.
Она смотрела на меня. Прямо. Не отводя глаз.
— Я не знаю ни про какие фотографии, — сказала она. — Ты мне никогда не говорил. Какие фотографии, Макс? Она с кем-то… Она что, кого-то к себе в номер позвала, пока я… Я выходила. Я выходила, Макс, на полчаса, за водой и за таблетками ей от головы, в аптеку, круглосуточную, на Покровке. Может, тогда? Господи. Я не знала. Я правда не знала.