Шрифт:
Миша отпустил мою руку и подошёл к ней.
— Вера Павловна, — сказал он серьёзно. — А можно с вами потанцевать? Я не умею. Но я научусь.
Вера Павловна посмотрела на него. Потом на Вику со смычком. Вика без слов подняла смычок и заиграла снова. С начала.
Вера Павловна не встала. Она взяла Мишу за обе руки, сидя в кресле, и они покачивались под вальс, она в кресле, он перед ней, держась за её руки, шаг вправо, шаг влево, на одном месте. Миша смотрел себе на ноги, на синие сандалии с медведями, чтобы не наступить ей на ноги. Вера Павловна смотрела на него.
Я не смотрела. Я ушла в зал. В пустой Белый зал, где на столах стояли розы и недоеденный торт, и пряники с именами, и где у второго окна слева никто не сидел.
Макс пришёл за мной через минуту. Встал в дверях террасы, у шторы, колыхавшейся от ветра.
— Кать.
— Не надо, — сказала я, не оборачиваясь. Я стояла у окна и смотрела на Волгу.
— Я ничего не сказал.
— Ты собирался.
— Я собирался сказать, что мама хочет, чтобы ты осталась до вечера. — Он помолчал. — И что я тоже хочу.
Я ничего не ответила.
Мы остались до вечера.
Гости разъезжались с восьми. Медленно, долго, с объятиями, с обещаниями приехать в Арзамас, с номерами телефонов, записанными на салфетках. Тётя Люба уехала с дядей Колей. Вместе. На его машине. Он сказал, что подвезёт её до Дзержинска, ему по пути, хотя ему было совсем не по пути, он жил в Сормове. Тётя Таня перед отъездом подошла ко мне, обняла и сказала мне на ухо: «У него наша складочка. Ветровская. Я сразу увидела». И ушла, не дожидаясь ответа.
Макс повёз маму домой в девять. Она устала, глаза у неё закрывались. Миша уснул на диване в Малой гостиной, где была дегустация, свернувшись калачиком, с пряником «Михаил» в руке, недоеденным, и с медведем-шариком, которого Макс принёс из машины и привязал к подлокотнику. Глеб сказал, что посидит с ним, пока я закончу.
Зоя Петровна с официантами убирали столы. Лариса пересчитывала приборы. Музыканты складывали инструменты. Вовка Гурьев сидел в баре и смотрел на экране камеры, что наснимал, и время от времени говорил «ох ты ж» и «вот это кадр».
Я вышла в Белый зал, когда там уже никого не было.
Столы были пустые, без скатертей, деревянные, тёмные. Стулья составлены у стены. Розы стояли в вёдрах у двери, их обещали отдать в хоспис на Студёной. Окна были открыты, и с Волги тянуло вечерней прохладой, и шторы колыхались. За окнами было ещё светло, июнь, самые длинные дни, солнце садилось где-то за Бором, и небо над рекой было розовое и золотое, а сама Волга тёмная, с длинными полосами света.
Я села на стул у второго окна слева. Достала из сумки конверт.
«Кате».
Я держала его долго. Потом открыла. Край отошёл легко, клей-карандаш за семь лет высох.
Два листа в клетку. Вырванные из тетради, с бахромой на краю. Синяя шариковая ручка. Мелкий, наклонный почерк, инженерный, буквы стоят ровно, как сваи на мерзлоте.
«Кать.
Я не знаю, как это писать. Я никогда не писал писем. Я пишу у мамы на кухне, два часа ночи, она спит. Я переписываю уже третий раз. Если тут будут ошибки, прости, я по-русски всегда был троечник.
Я тебя спросил один раз. Ты знаешь, почему я всегда спрашиваю один раз. Ты знаешь про отца. Я тебе рассказывал на Ковалихе, ночью, когда у меня отключили свет и мы сидели со свечкой. Я поклялся, что никогда не буду как он. Что никогда не буду стоять на коленях и спрашивать второй раз.
Я сейчас спрашиваю второй раз. Первый раз в жизни.
Мне прислали фотографии. В субботу вечером. Ты в гостинице, в кровати, с кем-то. Я не знаю, кто прислал. Я спросил тебя в воскресенье, где ты была, и не показал фотографии, потому что хотел, чтобы ты сама сказала. Ты сказала, что у Алины. Я позвонил Алине. Она сказала, что тебя у неё не было.
Я ушёл, потому что ты мне соврала. Не потому, что фотографии. Фотографии я, может быть, смог бы понять. Я не знаю. Я хотел бы думать, что смог бы. А ложь не смог. Ты мне соврала в лицо и улыбалась.
Но я тут сижу две недели и не могу. Я подписал контракт на Ямал, я уезжаю двадцатого июля, на три года. Я собрал вещи. А уехать не могу. Потому что всё время думаю: а вдруг. А вдруг я что-то не понял. А вдруг есть что-то, чего я не знаю. А вдруг ты соврала не потому, что тебе было что скрывать, а потому что испугалась. Или потому что тебя кто-то научил. Или ещё почему-нибудь. Я не знаю.
Я тебя разблокировал. Я буду ждать твоего звонка до двадцатого июля. Каждый день. Если ты позвонишь, я приеду. Куда скажешь. Когда скажешь. И я буду слушать. Я не буду перебивать и не буду кричать. Я буду просто слушать.