Private-Bookers
Свадьба бывшего
вернуться

Слободская Ольга

Шрифт:

А «мне нечего было отвечать»? Почему, когда тебе говорят, что женщина, которую ты бросил, беременна, тебе нечего ответить? Потому что тебе всё равно. Или потому что ты думаешь, что ребёнок не твой.

Я сидела и смотрела, как дождь стекает по стеклу. Потом встала и пошла вниз.

Терраса была крытая, длинная, вдоль всего дома, с деревянными перилами, и там стояли плетёные кресла и столик. Горела одна лампа, жёлтая, под абажуром, вокруг которой бились мотыльки. Макс сидел в кресле у самого края, положив ноги на перила, и смотрел на Волгу. Рядом с ним на столике стояла бутылка пива, открытая, недопитая.

Я села в соседнее кресло. Он не повернулся.

Дождь лил на расстоянии вытянутой руки, сплошной стеной, и с края крыши текла вода и разбивалась о доски, и брызги долетали до моих ног. Волга внизу шумела, как шумит море. Молнии стали реже, гром уходил куда-то за реку, глуше и глуше.

Я замёрзла. Платье на мне было лёгкое, летнее, а с реки тянуло сыростью, и я обхватила себя руками. Макс, не глядя, снял толстовку, которую ещё в Заволжье достал из багажника, и протянул мне. Я надела. Она была тёплая и пахла им. Я сидела, утонув в ней по самые пальцы, а он повернулся посмотреть, как она на мне сидит, и мы оказались очень близко, потому что плетёные кресла стояли почти вплотную. С края крыши сорвалась капля и упала мне на лоб, и он протянул руку и снял её большим пальцем, медленно, у самой брови, и не убрал руку.

Я не дышала. Он смотрел на мой рот. Я видела, как он смотрит на мой рот, и знала этот взгляд, и знала, что бывает после него, потому что после него три года подряд всегда было одно и то же.

Он наклонился. На сантиметр. На два.

— Ты жених, — сказала я шёпотом.

Он замер. Рука на моём лице дрогнула. Потом он убрал её, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, и я видела, как у него ходят желваки.

— Да, — сказал он. — Жених.

Я сидела в его толстовке, и кожа у брови горела там, где был его палец. Семь лет я считала, что всё умерло. А оно не умерло, оно просто спало, как спит под снегом трава, и хватило одной капли, чтобы проснуться. Это было хуже всего, что случилось со мной за этот месяц. Хуже Алининых пуговиц.

— Макс, — сказала я.

Он молчал.

— Я тебе тогда соврала.

Он медленно повернул голову.

— Я была не у Алины, — сказала я. — В ту ночь, с пятницы на субботу. Я тебе сказала, что у неё. Это неправда. Я напилась на девичнике. Не знаю как, я выпила два коктейля, ну, может, три, и отключилась. Совсем. Ничего не помню, вот прямо с полуночи. Алина отвезла меня в гостиницу, в «Откос», потому что у неё был ремонт, а меня не дотащить было домой. Сняла номер. Я проснулась утром в халате. Она сидела в кресле, всю ночь, со мной. Она сказала, чтобы я тебе не говорила про гостиницу, потому что ты ревнивый, будешь выяснять. И я не сказала. Я сказала «у Альки». Вот и всё. Вот моя ложь.

Макс смотрел на меня, и в жёлтом свете лампы я не могла разобрать, что у него в глазах.

— В кресле, — сказал он. — Всю ночь.

— Да.

— Она тебе так сказала.

— Она сказала, что глаз не сомкнула. Боялась, что я захлебнусь.

Он засмеялся. Тем же смехом, что на террасе «Откоса», сухим, коротким, через нос. Потом снял ноги с перил, наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и сказал, не глядя на меня:

— Кать. Ты родила от того, с кем ты была в «Откосе». Ты мне тогда соврала, а сейчас врёшь опять, только по-другому. Красиво врёшь, с подробностями. С креслом. Но я тебе не верю. Я тогда тебе поверил бы, если бы ты сказала. Хоть что-нибудь. А сейчас поздно.

Я сидела и не понимала ни слова. Будто он говорил на чужом языке, похожем на русский, где все слова знакомые, а смысл другой.

— С кем я была? — сказала я. — Макс, я была одна. С Алиной. Какой «тот»? О ком ты?

— Не надо.

— О ком ты говоришь?!

Он выпрямился и посмотрел на меня, и теперь я видела его глаза, и в них было то, чего я не видела семь лет. Ненависть. Не холодная, не вежливая, а горячая, живая, как ожог.

— Я видел, Катя, — сказал он. — Я видел фотографии. Шесть штук. Мне их прислали в субботу вечером, на почту. Ты в кровати, в «Откосе», на наволочке так и написано, вышито синими нитками. Без халата. Время два часа четырнадцать минут ночи. И рядом с тобой мужик. Его рука у тебя на плече. Часы у него на руке. Я тебе в воскресенье дал шанс, я тебе ничего не показал, я спросил: где ты была. Если бы ты сказала: в гостинице, напилась, ничего не помню, я бы тебя выслушал. Я бы тебе, может, даже поверил. А ты мне сказала: у Альки. А потом я позвонил Альке, и она сказала, что тебя у неё не было. Что она не может мне врать.

Вода стекала с края крыши и разбивалась о доски. Мотыльки бились о лампу. Где-то далеко, за Волгой, глухо и устало пророкотал гром, последний.

Я не могла дышать. Я сидела в плетёном кресле и смотрела на него и не могла вдохнуть, как будто кто-то положил мне на грудь бетонную плиту, из тех, что он кладёт в фундаменты своих складов.

Фотографии. В кровати. Без халата. Два часа четырнадцать минут. Мужик. Рука на плече.

Четыре синяка на правом плече, ближе к шее. В ряд. Как следы от пальцев.

— Покажи, — сказала я. Голос был не мой, чужой, сиплый.

— Нет.

— Покажи мне эти фотографии.

— Я не буду это открывать снова, — сказал он. — Семь лет не открывал и не буду. Хватит.

— Макс. Я этого не помню. Я ничего этого не помню! Я была в отключке! Какой мужик, какие фотографии, я проснулась одна, в халате, с Алиной в кресле! — Я услышала, что кричу, и не могла остановиться. — Миша твой! Ты слышишь? Он твой! Ты что, правда думал все эти годы, что он от какого-то… Он твой, Макс!

  • Читать дальше
  • 1
  • ...
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44
  • 45
  • 46
  • 47
  • 48
  • 49
  • 50
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка