— Пергамент, — выдохнула над ухом Анны одна из ткачих. — Из льняных очёсков!

— Папирус, — откликнулась сида. — Всего-то папирус, и ещё неизвестно настолько хороший. Цвет, правда, мне нравится. Как светлые волосы.

Потрепала по голове рабыню.

— Тебя как зовут?

— Крестили Таисией, а по-настоящему я Одри. А когда меня освободят, буду ещё Аврелией.

Немайн вопросительно посмотрела на ткачих.

Хозяйка Одри развела руками.

— Семь ярмарок назад мой младший привёл с рынка вот её и сказал, что на ней женится. Пока не отговорили, да уже и не хотим. Как прознали через гвентцев, что её старый род корновии под корень извели, а старшую сестру в Африку продали — вот как раз на той самой ярмарке. Нет у неё теперь никого, кроме нас. Вон, даже подол платья вышила по-нашему, а не своими языческими значками.

— Почему-то я думала, что рабыню-невесту на денежку, что детям дают на ярмарочные развлечения, не купишь…

— Так семь лет назад какая она была невеста? Ребёнок, и непонятно, доживёт до того, чтоб стать полезной, или нет. Опять же, слабая была после дороги, а впереди путь по морю. Защитник наш за вывоз рабов через порт в Моридуне или Гладии Гемини берёт по солиду с головы, ну, в Африке, если б дожила, за неё бы два дали. Всего дюжина денариев прибытка. В общем, сын сторговал себе жену за восемь. Уже тогда был весь в отца.

Анна постаралась припомнить, кто отец-то. В памяти смутно всплыло лицо, ещё смутней — яркая одежда. И ясно-ясно — вырезанный на аметисте печати дельфин.

— Навикулярий будет.

— Так уже есть. Сейчас отцу помогает готовить корабль. После ярмарки пойдут в Бурдигалу с африканским товаром.

Меж тем Одри, к которой ни Ангарат, ни её сотрудницы-соперницы ни капельки не ревновали, пристроила готовый «лист» сушиться, словно свежепостиранное бельё. Как ткань, кусок не впечатлял: маленький, цвет — льняной, из чего делали, то и получилось.

— А что именно получилось, — сказала Немайн, — точно узнаем после сушки. Оно не расползается, уже хорошо, и цвет неплохой. Сейчас отольём столько листов, сколько получится — и будем ждать. Пока же… Арсаратионы всё поняли? Составляйте литанию. Как для разборки-сборки насоса. Лучше в стихах или хоть ритмической прозе, чтобы лучше запоминалось.

Анна улыбнулась. Всё-таки Немайн не целиком оставила старые дороги. Вот и заклинаниям при новой науке место нашлось.

Сушка — дело долгое. Пришла пора заняться рукоятью меча. Пока официальная ученица и подруга по играм перебирали всё, что надо не забыть, да что за чем поставить в новосочиняемом заклинании, Немайн поймала трибуна Лорна, благо он стоял здесь же.

— Смотрел?

Она явно имела в виду утренний чертёж, но Лорн ап Данхэм предпочёл понять сиду по-своему. Посмотрел на большеглазую милоту в синем платье с орбикулями, склонил голову набок.

— Разумеется. Выглядит всё просто. Даже проще, чем склеивание листов настоящего папируса…

— Египетского.

Лорн осёкся. Погладил рукой подбородок.

— Верно, — сказал. — Ты не делаешь ненастоящего. То есть эти листы действительно папирус, только другой, не египетский. Скажем, литой, а не клееный, как у них. Или моридунский. Сейчас твои подруги составят заклинание… не перебивай, раз Анна участвует, это будет заклинание, сколько его молитвой или литанией ни называй. После этого любые три дуры, имея жернова, стол, скалку и пару отрезов на платья, смогут за день отливать десятка три листов?

— Для себя — да. Особенно если у них льняные волокна свои и рыбного клея в избытке.

— А что им помешает такой папирус продать?

Сида склонила голову набок, глянула по-особому — и всё несерьёзное ребячество с неё осыпалось, как отлетает пыль от позабытого полога под влажной щёткой.

— Только то, что коллегии произведут много лучший — и дешевле. Они возьмут лучшее сырьё, точно соблюдут пропорции, которые, кстати, ещё надо определить, помелют волокна на мельнице, а не ручными жерновами. В коллегии за работниками будет следить арсаратиона — чтобы делали как надо. Кто купит у «дур» плохой дорогой папирус?

Лорн недаром был сыном аргентария. До него дошло, и дошло быстро.

— То есть, как только коллегии задерут цену, появится столько портачей, что как ни штрафуй, цена упадёт.

Он задумался. Нижний предел, при котором «трём дурам» точно невыгодно браться за литьё папируса, это если цена их дневного труда окажется ниже, скажем, платы за подённый труд трёх приходящих служанок. Девять фоллов в день. То есть новый папирус должен стоить…

— Три фолла за десять листов, не считая затрат на сырьё. Да при такой цене…