Тогда Анна, пожалуй, и поняла, что в волшебницы её именно сослали. Заклинаний, способных сотворить этакое, она не знала. Вот и сама Немайн — древняя сида, а предпочитает старинным тайнам новейшие открытия.

Со стороны, впрочем, то, что она творит в коллежском дворике, выглядит наполовину детской игрой, наполовину готовкой совершенно жуткого зелья. Некоторые компоненты не совсем готовы, и она споро раздаёт указания работницам из коллегии ткачих. Весёлая и сосредоточенная на деле разом. Вот как у неё получается? Ангарат, та больше играет с подругой, не забывая соперниц локотком и плечиком отпихивать, да веселится… только потом будет знать процесс лучше взрослых, смотревших со стороны. Ей нравится командовать почти взрослыми работницами и особенно — приставленной к ручным жерновам белобрысой рабыней. Анна присмотрелась: фигура девчонки не изуродована тяжёлой работой, так что при жерновах она только на сегодня.

— Наказали, что ли? — спросила у стоящей рядом ткачихи. Той, что больше смотрела за тем, что сида делает, а не какой девочке что доверила.

— Неа, сама напросилась. У неё волосы стриженые, но рабыня она так, по названию. Невеста вон того парнишки. Ты у себя в холмах знатный скандал проглядела…

Анна удержала лицо. «В холмах» — прозвучало так, точно волшебница и сама жила в полом бруге, а не владела домом да участком земли в паге Росс, что славен не столько холмами, сколько прибрежными скалами вокруг длинного, извилистого залива.

Ткачиха, между тем, уточнила:

— Было это лет так семь назад. Гвентцы продавали пленников, а парень, тогда совсем мальчишка, насмотрел себе суженую. Не води он её все эти годы годы за руку, как привязанную, может, и не приняли бы. А так… Сюда бы пустили, только наверх, да в третий ряд. А она всё заладила, что хочет живую альву, а то и ванию, вблизи посмотреть!

— Это Немайн?

— Ну да, германцы, похоже, так сидов называют. Ей и говорят — тут бездельниц не надо, хошь вперёд — крути жернова.

Анна кивнула. Самая рабская работа. Даже странно, что девчонка, что в шаге от обычного полного рабства, согласилась.

Но вот, сидит на траве, старательно размалывает льняные волокна, всю себя вкладывает — чтобы получилось, как сказало отчего-то милое ей волшебное существо.

И ладно, пусть работает. Всё сильней и понятливей рабочего поросёнка.

Немайн между тем сочла, что льняные очёски размолоты довольно. В старом кратере вместо вина размешали с водой рыбий клей, вылили в плоское корыто — куда перед тем молотый лён и сложили. Немайн залезла рукой в грязную воду: показывала, на какой глубине не должно быть видно ладошку. Вокруг толпились взрослые серьёзные люди, иные с самоцветами в печатках.

Потом Немайн продемонстрировала, как опускать и извлекать сито.

— Лучше бы проволочное, — ворчала, — но и конский волос сойдёт.

Потом отбросили массу с сита на покрытую тканью ровную каменную плиту. Один из оружейников заметил, что не уверен, что хлеб с этой плиты можно будет есть — оказывается, когда в коллегии устраивали посиделки в дворике, на этой плите раскатывали лепёшки из смешанной ячменно-овсяной муки.

Немайн вдруг повернула голову назад — нечеловечески далеко за спину, точно сова.

— Это тесто у вас поднимается?

— Ну… не слишком.

— Добавьте немного соды и уксуса.

Отвернулась от недоумённых взглядов.

— Если эта смесь поднимает в воздух бронзовую трубу, — сказала Анна, — поднять тесто она может тоже.

Ответом были неуверенные кивки, но иные глаза загорелись азартом. Анна поняла: сегодня пуска летающей штуковины не будет. Всё топливо потратят на вкусняшки.

Немайн между тем недоумённо оглянулась.

— Пресс, — сказала. — Забыла.

— Пресс? Как клеенную деталь сжимать?

— Пресс? Как масло давить из льна или конопли?

Сразу стало видно кому ближе городское производство, а кому хозяйство в поместьях. Обсудить, откуда быстрей привезти тяжёлую штуковину, не успели.

Немайн выдала озорную улыбку.

— Пресс — это потом. Сейчас… Скалка найдётся?

Скалка нашлась.

Сида оглянулась на стриженую-белобрысую, что так и стояла на коленях возле жерновов, словно они, как якорь, удерживали почти-не-рабыню в столь высоком обществе.

— Ты сильная, да? Вот сейчас мы с Ангарат укроем отливочку ещё одним отрезом ткани… Есть. Теперь — раскатывай то, что на плите — тонко, как только сможешь, и чтобы вода ушла. Вся, какую выдавишь.

Рабыня, поглядывая на «настоящую альву», работу делала старательней некуда — так, что когда она закончила, сида подняла ткань и показала всем тонкий пласт получившегося чего-то, который назвала «отливкой».

Немайн вздохнула, перекрестилась. Осторожно, точно та могла укусить, подхватила отливку за край, отделила от подложки. В руках у неё остался ровный серо-бежевый лист.