Он задохнулся, не в силах вообразить все последствия.

Анна отвлеклась от стихосложения, заметила:

— Будут использовать папирус как упаковку. Кто побогаче, стены им обклеят, особенно если у него будет приятный цвет.

Лорн изучил сохнущие на верёвочке листы.

— На мой вкус, вполне приятный. А ведь можно в воду подмешивать немного краски. Вербена дёшева, но даст стойкий неяркий синий.

Обсуждение ширилось, всё больше людей предлагало способы использования дешёвого папируса. Иные скучнели и уходили: что толку в дешёвом товаре? Ткачихи и оружейники остались. Они-то знали, что на льне и шерсти зарабатывают больше чем на шёлке. Кто поставляет простые, удобные и практичные солдатские туники, штаны, плащи, одеяла — тот имеет и деньги и настоящее уважение. Императоры не отслеживают быстроходные галеры, доставляющие султанку богатым гурманам — да осталось ли это дело где-то кроме старых книг? Зерновозы же по морям как ходили, так и ходят, и руководят этим чиновники в том же сенаторском ранге, что и сам Защитник.

Иные оружейники оказались не счастливы.

— Чтобы обойти «трёх дур», придётся заказывать оснастку механикам.

— Да, и обслуживать с литаниями. Опять вашим плати.

— Хитрая ты! Своих работой обеспечила.

Немайн на всё это только ухом дёрнула.

— Так вы мне тоже свои. Кто прессы будет делать? Механики? Сита, рамки — не с конским волосом, с медной проволокой? Да даже корыта правильной глубины? Вы сами.

— Сделать можно, а что толку? В городе наш папирус будет лучше и дешевле, но пара десятков миль в холмы — и он будет уже только лучше. Ещё пара десятков — станет дороже. И обязательно найдутся «дуры», что будут лить папирус для себя, а то и для соседей.

Немайн хотела ответить — не успела. Та ткачиха, что хозяйка Одри, насмешливо фыркнула.

— Ух какие вы, мальчики, неженки. Всё вам полную монополию подавай. Мы, ткачихи, искони с домотканиной спорим. Ничего, не прогорели. С папирусом так же будет. Так что поделимся: вы оснастку продаёте — даже и «дурам из холмов», зарабатывайте на них. Мы не против, мы папирус льём и торгуем.

— Э, а если нам для дела понадобится?

— Оружие из папируса? — ткачиха деланно вскинула брови.

— Зная Немайн… Будет. Если не оружие, так другая штуковина.

— Будете у нас покупать. Берёте же вы кожу у кожевников.

Слово было сказано.

Кожевники!

Те, кто и пергамент делают. Нет в Моридуне отдельной коллегии хартулариев — что не мешает самим выделывателям пергамента не только жить-поживать, но и драть по солиду за лист, а если попросишь много, так по два! По золотой, блестящей, отчеканенной в империи номисме. «Свинцовых» денариев Клотена Гулидиена и городской бронзовой мелочи за лист нужно отдать мешочек. Анна скосила глаза на Одри. Ясно, что её попросту отдали за деньги меньшие, чем налог за вывоз, просто чтобы не выбрасывать мёртвую за борт, но всё равно: девочка-рабыня обошлась вдвое дешевле, чем лист пергамента в дни дороговизны.

— А я видел одну рожу из ихних на галерее… Оп, уже нету. Сбежал.

— Уже шепчутся, небось.

— Решат, что мы их тут совсем разорить решили.

— Свои солиды терять точно не захотят.

— Я вообще слышала, что они как-то заплатили берберским купцам, чтобы те не торговали в Моридуне египетским папирусом.

— Да у них денег таких нет, всей слободой не соберут.

— Так это ж не товар выкупить! Просто сунуть немножко денег навикулярию, чтобы привёз что-нибудь другое.

Вот одна из ткачих печально и незло произносит:

— Без Немайн в городе было тихо.

— Угу, и пергамент по солиду за лист.

— Так и останется. Сама кожа, выделка, потом ещё умащивают по-всякому: чтобы не вонял, чтобы буквы хорошо ложились…

— И кому он нужен будет, золотой? Даже если мы поначалу сделаем лист по кератию, то есть по двенадцати фоллов…

Немайн видели, замечали, но разговор шёл как-то мимо неё. Даже когда её упрекали, взгляд говорящего натыкался на глазастого ребёнка, и тон становился мягче. Впрочем, ей и не хотелось встревать. Коллегии решали вопросы между собой: привычно, не без ругани, но результат был предрешён. Вот и стоит древняя сида в сторонке, любуется на дело своих рук вместе с подругами.

Анна подмигнула наставнице и вернулась к Ангарат — сочинять литанию. Нелёгкое дело! Нужно складно, легко, понятно, но точно описать процесс получения литого папируса так, чтобы точно вышло что-то приличное: то есть все действия, все инструменты. При этом не забыть ритм, поэтику, попросить о помощи правильных святых и вознести хвалу Богу. Это же литания арсаритион, а не колдовское заклинание!

Хорошо хоть, им, римлянкам, не обязательно писать на ирландском или местном. Латинские стихи проще, нужно выдерживать размер и ритм, да и только. То ли дело на местном, где нужно рифмовать начала строк, а то и их середины!

Тут Анна хлопнула себя по лбу и в голос застонала.

К ней немедленно повернулись обеспокоенные лица наставницы и её подруги.

— Они продадут прессы и сита в холмы! Надо сочинять и на местном. И на ирландском тоже!

В который раз поразилась тому, как сида умеет преображаться. Играющий ребёнок, сида-транжира, сида-жадина, имперская аристократка, имперский механик. То, что на мгновение выглянуло на этот раз, было ликом богини. Жёстким, чуть не жестоким.

— Нет. Хотят лить папирус — да учат латынь. Здесь часть империи, а не варварское королевство.