— Почему? — искренне недоумевал Одаш.

Он помнил — она говорила об этом утром. Но смысл ускользал от него, как тень в полдень.

— Первое. Это всё тот же приказ Повелителя, — пояснила Нина, и в её голосе прозвучала стальная нотка, не терпящая возражений. — Второе. Бильшияр не допустит этого. Стоит ей узнать о ваших занятиях, как она сделает всё, чтобы помешать. Ведь ей не нужен сильный соперник сыну. Сейчас шансы Магнеша получить титул истинного наследника очень высоки — ведь вас считают… э-э…

— Глупым. Трусливым, — глухо закончил за неё Одаш, и в этих словах не было ни вызова, ни горечи — лишь холодная констатация факта.

Нина сочувственно улыбнулась — тепло, но без тени жалости.

— И первое, что она сделает, — добавила наложница, — уберёт вашего «учителя».

Одаш резко поднял взгляд на Анну. В его глазах вспыхнул огонёк — не ярости, но решимости.

— Я не допущу этого.

— Это прекрасно, — не удержалась Анна, и в её голосе проскользнула едва заметная нотка гордости.

— Хорошо. Держать всё в тайне. Это я понял, — кивнул Одаш, но в тоне его сквозила тень сомнения. — Хотя и сомневаюсь, что удастся всё скрыть. Ведь вокруг всегда бродят слуги.

Нина и Анна обменялись быстрыми, многозначительными улыбками.

— Но сейчас их здесь нет, — подмигнула Нина.

Щеки Одаша мгновенно залила алая краска. Он понял, на что намекают девушки, и от этого осознания стало ещё теплее — и неловко.

— Никто не удивится, если вы будете проводить ночи со своей любимой наложницей, — продолжила Нина, и в её словах не было ни тени насмешки — лишь холодный расчёт.

— Совсем скоро состоится День Вознесения, — вступила Анна, и голос её стал твёрже, словно высеченный из камня. — По традиции именно в этот день Повелитель может назвать имя истинного наследника. До сих пор им негласно были вы. Но есть подозрения, что в этот раз Повелитель назовёт имя вашего брата. И если Совет поддержит это решение, тогда изменить всё будет куда сложнее.

С каждым её словом плечи Одаша опускались всё ниже, будто на них легла невидимая, но тяжкая ноша. Он понимал: никто на Совете не встанет на его сторону. Возможно, кое-кто из сторонников Садише выскажет возражения — но полагаться на это не стоит.

— Вы же понимаете, что всё это может не сработать? — спросил он уныло, и в его голосе прозвучала безнадёжность, словно он уже видел перед собой закрытую дверь.

Анна поджала губы. Время для сомнений прошло. Нужно было действовать — немедленно.

— Не волнуйтесь, господин, — произнесла она мягко, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Они переменят своё мнение о вас.

Одаш поднял на неё взгляд. Но в его глазах плескалось море обречённости и недоверия — словно он пытался найти в её словах опору, но не находил.

— Я уверяю — всё изменится после того, как вы выиграете на Турнире в День Вознесения, — произнесла Анна мягко, но с той непоколебимой твёрдостью, которая всегда пробивалась сквозь её нежность.

— Это невозможно! — Одаш резко вскочил, словно слова Анны обожгли его изнутри. В глазах — буря, в голосе — отчаяние. — Я никудышный боец! Воины поднимут меня на смех. Меня! Наследника, который даже меч держать толком не умеет…

Он запнулся, будто сам ужаснулся собственной слабости, прозвучавшей так обнажённо.

Анна не дрогнула. Шагнула к нему, и её ладони, лёгкие, но уверенные, легли на его сжатые кулаки. Тепло её прикосновений будто пробило ледяную корку, сковавшую его душу.

— Всё будет хорошо, мой господин, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Вас обучат всему необходимому.

— Как?! — он рванулся было назад, но она не отпустила. — Повелитель не допустит этого. Он никогда не позволит…

— Оставьте это мне, — перебила она, и в её голосе зазвучала такая спокойная, почти бесстрашная уверенность, что Одаш невольно замер.

Он заглянул в её глаза — и вдруг увидел там то, чего давно уже не видел в зеркале: силу. Не ту грубую, показную силу воина, а тихую, упорную мощь, способную сдвигать горы. И эта сила, словно ток, пробежала по его венам, разгоняя застойный холод сомнений.

Медленно, глубоко выдохнув, он опустился обратно на стул. Плечи чуть расправились. Взгляд, ещё влажный от смятения, уже искал в её лице опору.

— Сколько у нас времени? — спросил он наконец — не жалобно, не обречённо, а так, как спрашивают, когда уже готовы действовать.