— Уж какая есть.

— Извини. Я не хотел тебя обидеть.

— Я и не обижалась. Я просто… другая. И всегда останусь другой. Я слишком много времени провела в этой башне.

— Прости. Я все-таки задел тебя.

— Да нет, не задел… Давай сегодня не будем об этом.

Я попытался расспросить ее о башне, но она не стала мне отвечать. Весь вечер мы говорили на какие-то нейтральные темы — об искусстве, о книгах, и меня поразило, насколько тонко она чувствует их. Башню я больше не упоминал, но через день (мы встречались еще два вечера подряд в том же сквере) она заговорила о ней — уже сама.

— Я видела ее сегодня, — сказала она, и я сразу понял, что это о башне. — Пока сидела на скамейке и ждала тебя. Она… показалась как будто… Даже не показалась — померещилась мне… И я подумала о том, что хочу вернуться туда…

«Не надо», — хотел я сказать, но вместо этого спросил ее только:

— Уже?

Она вздохнула.

— Я плохо приспособлена к жизни.

— Это все… вопрос привычки. Просто дай себе время. Ты же недавно здесь — не нужно себя подгонять.

— Привычки? Может быть, ты и прав… Просто сейчас всего этого… слишком много для меня. Все эти люди вокруг — суетятся, бегут. Один из них толкнул меня локтем. Вот сюда, — она показала на свою руку чуть ниже плеча. — Кажется, он даже не заметил.

— Знаешь, если бы я жил в этой башне, один, я бы тоже начал потом сторониться людей.

— Правда?

— Я думаю, любой бы начал. Но ты привыкнешь к этому… К людям вокруг. Меня же ты так не сторонишься.

— Это другое.

— Другое?

— Ты был тогда у башни, — она посмотрела на меня. Задержалась чуть дольше на моем лице, словно хотела разглядеть в нем что-то. Понять. — А это не может быть просто так. Это должно что-то значить.

— Конечно, должно, — я кивнул. Сердце у меня тяжело застучало.

— Это помогло мне. Я смогла наконец решиться.

— Выйти из башни?

— Да, можно это и так назвать. — Она помолчала немного, потом спросила меня: — Сколько тебе сейчас?

— Двадцать пять.

— Если бы у тебя тогда, двадцать пять лет назад, был выбор — рождаться тебе или нет — настоящий выбор, не просто абстракция или игра… — голос у нее задрожал, и она остановилась. Резко, со звуком, вдохнула воздух в себя. — Если бы у тебя был выбор, что бы ты сделал? Родился тогда? Или отложил бы это на неопределенный срок до тех пор, пока… — она опять не смогла договорить — плечи у нее затряслись. Мне казалось, что она вот-вот заплачет.

— Что с тобой?

— Ничего. Ничего… В общем-то я выбрала это сама. Мне некого в этом винить.

— Что выбрала?

— Я отказалась рождаться.

— Отказалась… рождаться?

— Да. Отказалась, — повторила она.

Я ничего не ответил на это, просто кивнул — машинально, не задумываясь, зачем я это сделал.

— Ты мне не веришь?

— Да нет, не то чтобы не верю, почему… Просто не совсем понимаю, о чем ты…

— Я… — она огляделась по сторонам, — я могу объяснить. Только ты никому не должен рассказывать про это. Вообще про то, что ты знаешь меня, что я есть. Ты обещаешь мне?

— Да. Обещаю.

Она резко встала — прошлась перед скамейкой, села опять. Пока говорила, без конца теребила в руках подол своей юбки.

— Это… это похоже в чем-то на игру в дурака… Ты сидишь за столом, у тебя есть определенный набор карт и козырей. Ты запоминаешь что-то. Просчитываешь ходы. В принципе, можешь даже встать и выйти из игры. Только в самом главном решении — садиться тебе за стол или нет — в этом решении тебе было изначально отказано. Ты так и очнулся — уже с картами, уже за столом, не понимая и не помня, что было до этого.

— А ты, получается, помнишь?

— Я — помню. Мне показали карты прежде, чем усаживать за стол.

— Мне очень жаль, Лара.

— Чего жаль?

— Того, что ты там увидела. Того, что…

Она перебила меня. Засуетилась.

— Да там, собственно, и не было почти ничего… Только еще девяносто девять таких же эмбрионов, как я, которые участвовали в этом… эксперименте. Нам показывали наших родителей. Их окружение. Эпизоды из нашей будущей жизни — как правило, в нескольких вариантах, ведь все это пока рассматривалось гипотетически. Все остальные выбрали родиться. Эксперимент признали неудавшимся — один случай из ста — и закрыли. Из их памяти стерли все, что касалось эксперимента. А я… — она запнулась.

— А ты оказалась в башне?

— Да. До шестнадцати лет меня воспитывали… наверное, это не так важно сейчас, кто это был. Скажем так — проекции живых людей. Я должна была обращаться к ним «крестные».

— Крестные?

— Да. Почти, как в сказке, — семь крестных фей. Они дежурили в одно и то же время каждый год и раз в пятьдесят два дня сменяли друг друга. Я даже имен их настоящих не знала; для себя, чтобы как-то разграничить, называла их по месяцам… Они ушли из башни, когда мне исполнилось шестнадцать.