— Совсем ушли?

— Да. После этого я осталась одна.

Мне хотелось обнять ее в этот момент.

— Это ужасно.

— Не ужаснее, чем родиться тогда, двадцать два года назад… По крайней мере, это был мой осознанный выбор. Да и потом, я всегда знала, что у меня есть запасной вариант — родиться вот так, уже взрослой, после восемнадцати лет. Только я никак не могла на это решиться…

— А сейчас? Получается, ты родилась?

— Получается, да. Я чувствую все… физическое. Я могу спать по-настоящему — не так, как в башне. Там это было необязательным: хочешь спи, хочешь — нет. Сны, правда, в башне были гораздо лучше… Или вот, знаешь, вчера, например, — я ударилась локтем о дверь, и мне было больно. И кожа покраснела. — Она улыбнулась — так, словно говорила о каком-то своем личном достижении, к которому шла долгие годы. — И есть я тоже могу. И чувствовать вкус. У меня даже месячные начались. Вчера, когда я пришла домой…

— Ага, — сказал я и покраснел.

— Я что-то не то сказала?

— Да нет, все в порядке.

— Наверное, я должна быть довольна, — сказала она — очень тихо, словно говорила это самой себе. — Я живу. У меня все нормально. Все устаканивается и встает на свои места… Только ждала я, похоже, чего-то другого.

— Чего именно?

— Сложно объяснить, — она задумалась. — Наверное, мне просто нравилось это состояние — ждать. Пока я находилась в башне, я слишком привыкла к этому. Время идет. А ты сидишь там, в этой комнате, и ждешь, когда произойдет что-то, что все изменит…

— Да. А потом, в один прекрасный день, оно происходит — или не происходит, это уже не важно, — и ничего не меняется…

— Не меняется? — переспросила она. — Нет, я не это имела в виду. Оно уже изменилось какое-то время назад. Просто мы пока не видим этого…

— Когда изменилось?

Она повернулась и посмотрела мне в лицо. Пожалуй, в первый раз за сегодняшний день она смотрела на меня так долго.

— Сейчас, например, — сказала она, все так же глядя на меня. Потом покраснела — как-то неровно, пятнами, словно даже этого не умела — краснеть как следует — и отвернулась. — Сейчас. Или в любой другой момент.

Я взял ее за руку, но она тут же выдернула ее. Резко встала и одернула юбку на платье.

— Мне пора.

— Уже?

— Пора, — повторила она отрешенно, словно внутри нее опустилась, лязгнув о пластинку на патефоне, игла. — Мне что-то… нехорошо сегодня. Поговорим в следующий раз.

— В следующий раз — это когда?

— Не знаю. Я зайду к тебе. У меня же есть твой адрес.

— Может, я к тебе могу зайти?

Она покачала головой. Потом открыла сумку и достала из нее тетрадь в твердой обложке.

— Что это?

— Просто возьми и прочитай. — Полистав, она вырвала оттуда несколько страниц и протянула мне. — Прочитай и сделай вид, что этого не было. Что я ничего не давала тебе.

— Хорошо, — я встал со скамейки и сделал шаг в ее сторону.

— Не провожай меня.

Она развернулась и быстро, так, что сланцы, отскакивая, практически слетали с ее ног, пошла по алее в сторону выхода.

Я снова сел на скамейку. Разгладил на коленях листы, которые она мне дала, — четыре страницы, исписанные мелким почерком. Он и правда был похож на мой, только выглядел как-то спокойнее, круглее. Это, по всей видимости, были страницы из ее дневника — даже дата стояла: январь прошлого года. Я огляделся, словно боялся, что кто-то подойдет ко мне сзади и начнет подглядывать через плечо. Никого. Сквер был пуст — только в нескольких метрах от меня собирал оставшиеся после кого-то крошки голубь. В самом конце аллеи показался мужчина с зонтом наперевес, в легком летнем плаще — прошел часть сквера, то и дело поглядывая вверх, потом развернулся и пошел обратно. Небо затянуло буквально за несколько минут; все оно, сколько хватало глаз, пошло неровными, чернильного цвета, пятнами. «Скоро польет», — подумал я и натянул капюшон. «Третью неделю дождь», — писала Лара.

Третью неделю дождь. Он выбивает крупные пузыри на воде; когда они лопаются, жижа вытекает из них — они напоминают мне чумные болячки. Море ходит внизу отдельными лоскутами; воды в нем прибавило, и оно перекатывается из конца в конец. Я вижу, как часто и сильно его лихорадит. Дожди не перестают ни на минуту; бывает, что ночью мне не хочется спать, и тогда я могу до утра слушать эти звуки на крыше — то немного тише, то чаще и громче. В такие минуты кажется, что во всей вселенной не осталось ничего, кроме воды.

Для зимы это обычная погода. Небо начинает истерить, исходит слюной и крупными слезами. И так методично, день за днем, оно перетекает в море, пока от него — от неба, то есть — не останется одна только жалкая полоса.

Это хорошее время для мыслей. Выходишь на балкон — и никаких изменений. Только дождь. Если не слишком сильно лило, я выносила на балкон раскладной стул и читала под зонтиком. Теперь, когда крестных в башне больше нет, я легко могу это себе позволить. Больше некому одергивать меня, выхватывать книгу, кричать (кричала, правда, в основном Январь-Февраль — голос у нее как раз подходит для таких вещей: он едко-игольчатый, неровный).

— Иди сейчас же в комнату!

— Зачем? — я неохотно поднималась и складывала зонтик. — Мне и тут хорошо.

— Темно. Ты себе так зрение испортишь.

Испорчу? Хотела бы я испортить здесь что-нибудь! Сколько я ни пыталась, ничего из этого не выходило. Бывает, пока крестные не видели, я хватала ножик и начинала кромсать им стены: царапала их сверху донизу, пыталась искорежить их, исполосовать. Могла отколупнуть кусок то там, то здесь: камень в башне мягкий, легко крошится. Минуту или две я любовалась тем, что сделала, — потом порезы начинали затягиваться, и стены приобретали первоначальный вид. Я сползала на пол. Сидела, скрестив ноги, закрыв руками лицо. Беззвучно, давясь слезами — мне не хотелось, чтобы крестные услышали меня, — я плакала от бессилия. От того, что ничего не могу изменить. От того, что крестные должны неизбежно уйти, и тогда я останусь одна. Мне хотелось забыть об этом. Вернуться на несколько месяцев назад, когда я еще не знала, когда они еще не говорили мне. Закупориться. Застыть в этом состоянии неведения.