— А здесь разве кто-то бывает?

— Здесь — нет. Но я же не только здесь.

— Живете где-то еще?

— Да, — подтвердил он, — где-то еще.

Я порылся в карманах и нащупал зажигалку. Пальцы меня плохо слушались, и я раз двадцать, наверное, провел по колесику, прежде чем загорелся огонек.

— Ох, — выдохнул Птицеклюв. Зажмурился. Закрыл рукой — или что это у него было? — глаза. Между пальцами у него были большие, как у утки, перепонки.

— Простите. Вы, наверное, не привыкли к свету…

— Можно и так сказать… Подвал как-никак.

В полумраке передо мной вырисовывалась его фигура в шляпе и плаще. У него был длинный бледно-желтый клюв, изогнутый книзу, как у попугая. «Похож немного на чумного доктора», — подумал я, и он в этот момент, видимо, привыкнув к свету, убрал руку от лица. Открыл глаза — по форме они напоминали окуляры очков: круглые, размером с небольшое блюдце.

— Вот, возьмите, — он достал откуда-то из-под плаща фонарик с фитилем, протянул его мне. — Так, я думаю, вам будет лучше.

— Спасибо.

Я зажег фитиль; по противоположной стене вытянулись, разбухая, тени — моя и его. Он, проследив за моим взглядом, обернулся, и плечи его затряслись; клюв как-то странно защелкал, затрещал как будто — звук был похож на сдавленный смех. Хотя, вполне возможно, это он и был: я же никогда не слышал, как смеются Птицеклювы.

— Хорош, — сказал он, оборачиваясь ко мне, — и тень у меня хороша.

Сейчас, при свете фонаря, я мог рассмотреть как следует его глаза: казалось, что в них вовсе не было зрачков — что-то сетчатое, поблескивающее, когда он вертит головой. Мне сделалось не по себе, и он, перехватив мой взгляд, сказал:

— Пожалуйста, не забывайте об этом.

— О чем не забывать?

— О том, что перед вами Птицеклюв. А Птицеклюв, как всем известно, совершенно не опасен.

— Рад это слышать.

Я осторожно, все еще косясь на него, обошел по периметру подвал. Ничего похожего на люк или дверь; лестницы наверх тоже нет; стены равномерно-гладкие, без трещин. У одной из них лежали в воде обломки лодки и сидел аккуратно прислоненный к стене манекен.

— Это я его усадил, — сказал Птицеклюв. — Да и вас тоже, когда вы упали.

— Спасибо вам.

— Вы быстро, кстати, очухались — а он вот, видите, никак не может прийти в себя, — он подошел к манекену и стянул с его головы капюшон. — Посерел совсем.

— Он и был таким.

— И лица теперь не разглядеть, — Птицеклюв сочувственно покачал головой. — Не пользовался им, наверное, — оно взяло и ушло. Знаете, как тот кот, который лишился улыбки?

— Какой кот?

— Ну, тот, чеширский. Не улыбался никогда, вот она и решила, что ему не нужна — и отвалилась от него вместе со ртом. Живет теперь сама по себе и, кстати говоря, вполне себе довольна жизнью.

— А с котом что стало?

— А что с ним могло стать? Сдох. От голода.

— Мне очень жаль.

— Да. Мне тоже жаль. Не хочу, чтобы такое случилось с вашим спутником.

— С ним ничего такого не может случиться. Он манекен.

— Ма-не-кен? — повторил за мной Птицеклюв — медленно, по слогам, словно никогда не слышал это слово.

— Что-то вроде статуи… или куклы… Он неживой.

— Ну, знаете, статуи тоже всякие бывают… Даже оживают иногда — я, по крайней мере, на своем веку видел одну такую.

— Бывают, — согласился я, чтобы его не злить.

— Да и сам я не то чтобы совсем живой. Но и не мертвый же!

— Да. Вы определенно не мертвый.

— То-то же, — он насупился. Опустил клюв на грудь. — У меня, знаете, не лучшие сейчас времена. Она ушла — и они тоже ушли. Те, что обитали здесь…

— Она, — перебил я его, — это Лара?

— Не знаю я, как ее зовут. Но она все время была там, наверху. И пока она там была, они тоже здесь оставались…

— Кто оставался?

— Ну, как вам объяснить… Существа. Если позволите, я не буду вдаваться в детали.

— И они ушли отсюда, когда она ушла?

— Я же вам сказал: ушли. Не верили в то, что она может вернуться. А я им говорил: отсюда далеко не уйдешь. Не сможешь просто — башня тебя не отпустит… Но они не слушали меня: вбили себе что-то в голову — и ушли. А она-то в итоге вернулась.

— Сегодня? — спросил я зачем-то, хотя и так знал ответ.

— Сегодня. Пару часов назад.

— Вы видели ее?

— А как я могу ее увидеть? Я же здесь нахожусь, а она находится там.

— Вы никогда не поднимались наверх?