— Нет. А зачем оно мне? А вы, если вам так нужно наверх, поищите тут лестницу.

— Ее здесь нет. Я уже поискал.

— Плохо искали. Если понравитесь ей, она может специально для вас ее прорастить.

— Кто может? Башня?

Он ничего не ответил. Подошел ко мне и подул на фонарь — пламя дернулось, отстраняясь, и потухло.

Стало тихо. Слышно было только, как капает с потолка вода. Потом медленно, как во сне, отходил от меня Птицеклюв; замер где-то у противоположной стены. Постепенно я стал различать его частое, с мелким хрипом, дыхание. Потом какие-то звуки — как будто лодка покачивается на волнах; натягивается пристегнутая к ней цепь, и лязгают друг о друга кольца. Чьи-то шаги по воде; короткий всплеск. Их было пять или шесть, а может, и больше — ходивших там, в темноте; они перемещались на несколько шагов и замирали. Я слышал их так отчетливо, словно между нами не было стен; хотя, может, и правда не было? Свет угасал, и стены растворялись вместе с ним. И что-то другое, инородное, постепенно просачивалось сюда — не город (он звучал совсем по-другому), и даже не море, а что-то вовсе незнакомое мне, что я толком не мог определить. Мне оставалось только стоять и слушать.

Время шло, и постепенно я начал различать шаги наверху; кажется, пол там был мраморный, и от каждого шага отскакивало в сторону короткое эхо. Потом что-то круглое упало на пол и покатилось; она, наверное, наклонилась, чтобы это поднять. Я слышал, как скрипнула пружина кровати, когда она садилась на нее, и несколько раз вздрогнуло от ветра окно — то самое окно, что я видел полтора месяца назад: оно было раскрыто, когда она стояла на балконе.

— Лара! — крикнул я — хотя вряд ли она могла услышать меня. Голос у меня дрогнул, и крик вышел тихим и слабым. Все замерло в этот момент, остановилось как будто, и я больше не слышал ни дыхания, ни шагов — только что-то металлическое, вырастающее рядом со мной. Оно вытягивалось где-то в полуметре от меня, громко клацало чем-то, скрипело — как будто пыталось меня подозвать. «Лестница», — подумал я. Вытянул руку вперед — и ухватился за одну из перекладин.

Я смутно помню, как поднимался наверх в темноте — это тянулось так долго, что руки у меня начали болеть и я боялся случайно разжать пальцы и сорваться. В какой-то момент, совершенно внезапно, наверху квадратом загорелся свет: он был очень ярок и слепил мне глаза. Я лез дальше, зажмурившись, — все это продолжалось буквально пару минут: когда голова моя поднялась над люком, свет немного поблек. Я открыл глаза и осмотрелся.

Передо мной была крохотная каморка без мебели, очень чистая — до такой степени, что мне сделалось не по себе. Стены были равномерно-белые, без единой царапины, и на одной из них точно такая же, стерильно-белая дверь. Я поднялся из люка и, взявшись за ручку, потянул ее на себя. Она открылась совершенно беззвучно.

— Лара, ты здесь? — голос прозвучал как-то вяло, едва слышно, словно и не мой это был голос и я не мог больше им управлять. Я откашлялся, пытаясь вернуть его себе. Потом закрыл за собой дверь, обошел комнату несколько раз — это было именно то, что Лара описывала в своих дневниках: все гладко-белое, пугающее своей белизной. На стенах даже висела зачем-то пара картин — просто холсты, замазанные белой краской.

Лары нигде не было. Я осмотрел все; заглянул даже под кровати и в шкаф, подергал дверь на балкон (она была заперта изнутри, так что Лара не могла там оказаться). Я вышел наружу — там была темная, беззвездная ночь, и я почти ничего не мог разглядеть; только слышал, как разбиваются о башню волны.

— Лара! — позвал я.

Мне никто не ответил.

Я вернулся в комнату и сел на кровать. Силы в этот момент практически оставили меня — я чувствовал себя так, словно не спал несколько суток подряд. Нужно было сосредоточиться, собраться с мыслями, но я не мог — просто сидел, уставившись в белую стену. Потом скользнул взглядом дальше, на трюмо напротив меня — зеркало в нем было большое, почти до пола. «На мое похоже, дома», — подумал я. Наверное, этим-то оно и настораживало меня — этой похожестью; с тех пор, как зашел, я старался на него не смотреть, а если случайно бросал взгляд в ту сторону, меня что-то сковывало, что-то животное поднималось внутри — страх, наверное, или как это еще назвать… Я встал и подошел поближе. Рассмотрел то, что в нем отражалось: кровать, часть шкафа, эту нелепую картину на стене… И только в этот момент, замерев практически, сфокусировав взгляд, я осознал то, что я в нем не отражался.

Я осмотрел себя; ощупал руками лицо. Подошел к трюмо поближе, начал двигать его: картинка, как и положено, менялась. Выхватывала часть комнаты, пропуская меня, — так, словно меня не существовало вовсе.

«Да здесь я, здесь», — повторял я про себя, теребя щеки, подбородок, разглядывая свои руки: вот же они, и пальцами я могу шевелить, и двигаться… Я точно такой же, как раньше. Я взял какую-то книгу из шкафа, поднес поближе к зеркалу — вот она, там, перемещается, когда я двигаю рукой, и замирает, когда я замру: так странно — словно в воздухе повисла… Я разжал пальцы, и она упала; я продолжал стоять, вглядываясь в то место в зеркале, где должно было быть мое лицо. В какой-то момент оно начало проступать по частям — повисла в воздухе бровь, потом изгиб подбородка, мочка уха: все это было как-то смутно, почти прозрачно, и требовалось время, чтобы оно стало четче, окрасилось в нужный цвет… Я старался не шевелиться, не дышал практически — и постепенно появился весь. И практически сразу — прошло всего несколько секунд — у меня за спиной возникла Лара.

Она стояла достаточно близко — метрах в двух — и улыбалась мне как-то испугано и странно.

— Я скучал по тебе, — сказал я, и она в этот момент отступила на шаг назад. Замерла выжидающе — как птица, готовая в любой момент вспорхнуть. Больше всего мне хотелось обернуться к ней, обнять ее — но почему-то я чувствовал, что не должен был этого делать. Я ждал. Не знаю даже чего — пока она ответит, подойдет обратно, и было такое чувство, как будто целые годы вместились в этот короткий момент. Они мелькали передо мной, как кадры в кино, — наши предполагаемые годы вместе. Те годы, которые могли бы быть, которых могло бы не быть, — они сжались, как шарик; я мог бы взять его в руку, подбросить вверх… Мне казалось, что стоит мне обернуться сейчас, как он разобьется.

— Очень скучал, — сказал я, но она опять не ответила мне. Я обернулся — и она исчезла.

Я видел только, как мелькнул подол ее платья и как захлопнулась, проглатывая ее, входная дверь. Что-то звякнуло у меня за спиной, и с потолка посыпалась, покрывая меня, штукатурка. Последнее, что я помню: как трещина, ветвясь, ползла по стене, разрасталась, становилась все шире и шире.

— Что с тобой?

Я через силу открыл глаза. Катя стояла, склонившись надо мной, трогала лоб.