— У тебя, похоже, температура.

Я задумался над этой мыслью: она как-то вяло, нехотя застряла у меня в голове, и я все никак не мог ее осознать.

— Ты как вообще? — взгляд у Кати был встревоженный; она начала теребить меня за плечо, и я, чтобы как-то успокоить ее, сказал:

— Похоже на то. Видимо, это все температура.

Она вздохнула.

— Нельзя меня так пугать. Еще немного, и я бы вызвала скорую…

— Не надо скорую. Со мной все в порядке.

Я попытался подняться, но голова у меня сильно кружилась, и встать я не смог. Так и остался лежать, как был, — поверх одеяла, одетый.

Катя покачала головой:

— Лежи, не вставай. Там Игорь сейчас разгружает машину; когда поднимется, поможет тебе переодеться.

— Не надо, я сам. Мне не настолько плохо.

— Ладно. Ты только температуру померяй.

— Померяю. Не волнуйся так за меня.

Она вышла, и я, с трудом поднявшись, начал стягивать джинсы, повесил на стул — внизу они были все еще мокрые. С рубашки, когда я снял ее с себя, посыпалась оставшаяся на ней штукатурка.

Катя постучалась через десять минут.

— Ну как?

— Тридцать семь и три. Все хорошо.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Вид у тебя совсем больной.

Я как-то криво — как мог — улыбнулся на эти слова. Тело у меня сильно болело.

— Устал, наверное, — ответил я. Постарался, чтобы голос прозвучал как можно более бодро.

— Ладно, лежи.

Я слышал, как в прихожей открылась дверь, и Катя ушла; они переговаривались полушепотом какое-то время.

Игорь заходить ко мне не стал — покричал через дверь:

— Ты там поосторожнее. Нас с Катей не заражай. Ей вообще-то в школу через четыре дня…

«Четыре дня, — повторил я про себя. — Зачем вы приехали так рано?»

Я положил градусник на тумбочку. Перевернулся на другой бок и заснул. Проснулся, когда за окном уже было темно; боль в теле за это время немного прошла. Я вышел на кухню; приготовил себе яичницу и поел. Игорь с Катей старались держаться от меня подальше.

Несколько раз я звонил за этот вечер Ларе — не знаю зачем, я же понимал, что трубку никто не возьмет. Слушал гудки на том конце до тех пор, пока не обрывалась связь. Потом ждал минут пятнадцать и звонил опять. Я лежал у себя на кровати, на спине, и потолок надо мной был желтовато-белый. Я разглядывал его — большое, неровной формы пятно, отбрасываемое наверх торшером. Дальше потолок темнел, становился сероватого цвета; карниз над окном прорисовывал на нем глубокую тень. Сейчас, после башни, меня странным образом успокаивало все это, и я хватался за каждую, даже самую незначительную деталь. Тени вернулись, и переходы, и пятна — там, в башне, был только один ровный, безжалостный белый цвет. Я только сейчас начал понимать, как он тревожил меня. Сбивал с толку — и я не знал, что мне делать.

Может, я потому и вел себя так глупо? Обернулся в тот момент, когда оборачиваться было нельзя… Растерялся. Не выждал должное время. Поступи я тогда так, как нужно (а как было нужно?), — и все еще могло обернуться совсем не так.

Я взял с тумбочки дневник. Написал размашисто, на полстраницы: «Как было нужно?» Я должен понимать это, когда башня появится в следующий раз. Потом сидел неподвижно — разглядывал эту запись, пытаясь что-то придумать; прокручивал в голове то один, то другой вариант. Но все это было не то, и я злился все больше и больше. В конце концов просто отбросил дневник: он упал с кровати, мелькнув страницами, и, раскорячившись, обложкой вверх, лег на ковер. Из него выпал сложенный вдвое листок; он был, похоже, вырван из какого-то блокнота. Я поднял его и развернул — на нем была запись без даты: «Решил вести дневник от женского лица — надеюсь, что с образом Эсфирь мне это поможет. Пока он выходит у меня каким-то безжизненным, плоским; я переделывал его десятки раз, но понимания по-прежнему нет, и от этих моих правок он становится лишь хуже. Мне нужно прочувствовать этот образ, начать им жить; понимать, как она реагирует на мир, как мыслит… Я только никак не могу решить, как мне взяться за это — придумать ее, создать с нуля? Или сделать ее похожей на кого-то из знакомых? Взять за основу дневника то, что она рассказывала мне (ведь это не войдет в роман, это всего лишь тренировка). Нужно остановиться на чем-то. Постараться максимально вжиться в роль. Ну, и самое главное — забыть о том, что это я пишу все это».

А я ведь и в самом деле забыл, что я это писал. Не думал даже, что такое возможно… Теперь я перечитывал эту запись раз за разом, и постепенно в сознании моем что-то начинало всплывать — какие-то отдельные кадры, настолько смазанные, что на них ничего нельзя разобрать; я просто не мог ни за что из этого ухватиться.

Наконец, собравшись с духом, я пролистал свой дневник: из середины было вырвано двадцать страниц — как раз столько, сколько мне передавала Лара. Я открыл ящик стола и достал их, приложил к дневнику: это были именно эти страницы из этой тетради. Да и почерк, несмотря на закругленность, выверенность, был все же мой; я, видимо, старался хоть как-то его переделать.

Мне стало страшно. Очень страшно — показалось в какой-то момент, что я схожу с ума. Я выбежал в коридор и долго, не в силах остановиться, стучал в дверь Игорю с Катей. Видимо, они уже легли — под дверью было темно; через какое-то время показалась заспанная Катя в халате.

— Что случилось? Ты чего так шумишь?

— Извини. Вы, наверное, уже спали…

— Вообще-то да.

— Мне нужно было… спросить тебя кое о чем. И до утра это не может подождать.

— Ну, спрашивай. Я все равно теперь уже проснулась.

— Ты во мне… не замечаешь никаких изменений? Ну, в том, как я говорю, как я себя веду…

— Обычно ты меня не будишь по ночам.

— Слушайте, ну хватит там! Идите спать! — Игорь закричал нам из-за закрытой двери. — А ты, Андрей, всегда был психом. Так что не волнуйся, не изменилось ничего…

— Ну ты скажешь тоже! Психом! — Катя огрызнулась на него, потом повернулась ко мне: — Ну, вот, я, собственно, все и сказала. А в остальном все как обычно. А что случилось-то? Откуда вдруг такой вопрос?