Я сел напротив. Осторожно, чтобы не оттолкнуть ее, коснулся ее руки.

— Я проснулась от страха — меня всю трясло. Да и сейчас… — она недоговорила.

— Это пройдет, Лара. Скоро пройдет.

— Да, я знаю, — она взяла мою руку в свои; сжала на несколько секунд. — Принеси мне, пожалуйста, выпить.

Я принес из комнаты вина. Разлил по бокалам. Она выпила свой в несколько больших глотков.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказала она. — Что-нибудь из того, что тебе снится.

— Что-нибудь что?

— Что-нибудь самое страшное.

— Ты правда хочешь, чтобы я рассказал?

Она кивнула. Я задумался на минуту. Потом сказал:

— То, как черви шевелятся. Мне снилось, что мир целиком состоит из длинных серых червей; они извиваются и ползают друг по другу.

— Это отвратительно.

— Да. Отвратительно.

Мы выпили еще вина. Потом она отодвинула от себя бокал.

— Больше не буду. Не хочу, чтобы было как в прошлый раз.

Дождь на улице перестал. Я открыл окно, и в комнату пахнуло влагой и мокрой листвой. Слышно было, как вздымаются от ветра ветки; деревья выгибались и мелко вздрагивали, и от одного к другому, перескакивая с кроны на крону, переходил озноб.

Я допил свое вино и убрал бокалы. Голова у меня слегка кружилась. Лара, кажется, пришла в себя: голос у нее стал громче, время от времени я пытался шутить, и она смеялась. Мы поужинали. Поговорили о моей книге и ее работе. Я убрал посуду со стола, и она пересела на диван и откинулась назад, запрокинув голову.

— Садись, — сказала она. Подвинулась немного, и я сел рядом с ней. Когда я поворачивался, колени у нас соприкасались.

Лара выглядела расслабленной; много смеялась. Потом внезапно остановилась посреди фразы, замолчала — я так и не понял почему.

— Ты думаешь, я когда-нибудь забуду об этом? — спросила она.

— О чем забудешь?

— Об этом сне. О людях, которые горели там.

— Не знаю. Может быть, и не забудешь. Не бери в голову. Это все-таки сон.

— Знаешь, иногда я чувствую себя как-то… зыбко что ли. Словно земля уходит у меня из-под ног. Я никак не могу привыкнуть к этому…

Она вздохнула. Сидела очень ровно, с прямой спиной, лицо ее было замкнуто и ничего не выражало.

— Есть какие-то вещи, которые не стоит замечать — но я замечаю. И тогда мне становится страшно, Андрей. Очень страшно. Всего — себя, жизни, людей. Людей особенно. Я до сих пор не могу привыкнуть к ним — вздрагиваю каждый раз, когда ко мне подходят слишком близко…

— Мне очень жаль, Лара. Если бы я мог что-то сделать для тебя…

— Просто не говори никому обо мне. Для меня это очень важно.

«Не говори», — повторил Ларин голос у меня в голове. Вспомнился сквер и скамейка, на которой мы сидели. Я опустил глаза в пол, но она успела перехватить мой взгляд и все поняла.

— Ты ведь… никому не говорил?

— Вчера… рассказал одному другу, но я не думаю, что он запомнил это. Он был очень пьян. И это все было… расплывчато, в общих чертах… Я не упоминал ничего ни о башне, ни об эксперименте.

Она вскочила с дивана.

— Зачем ты сказал?

— Не знаю, Лара. Это сложно объяснить. Меня просто… переполняло все это…

— Зачем?!

— Прости меня. Я только…

Она перебила меня:

— Не надо ничего говорить, — она долго, не отрываясь, смотрела мне в глаза, и мне сделалось не по себе от этого взгляда. — Не надо, — повторила она. Включила радио, стоявшее рядом с ней на полке. Мужской голос пел что-то на французском; шумы были довольно сильными, и время от времени перекрывали слова. — Вина и меда, — сказала она.

— Что?

— Он поет, что там будет много вина и меда, — она нажала на кнопку, и радио, выключаясь, издало короткий шелестящий звук.

— Включи, пожалуйста.

— Хочешь послушать?

Она вывернула до предела звук. Голос запел громче, на этот раз почти без шумов; Лара выждала пару тактов, потом подхватила мелодию и запела. Голос у нее был звучный, сильный; лицо раскраснелось — я никогда раньше не видел у нее такого взгляда и такого лица. Внезапно она оборвала себя на середине фразы и выключила звук.

— Все, хватит. Поздно уже.

— Поздно для чего?

— Соседи спят.

Она так и осталась стоять в дальнем углу, положив руку на радио. Мы оба молчали, и слышно было, как рядом, по трубам, проходит вода.

— Ты злишься? — спросил я наконец.

— Нет. Я просто… не узнаю тебя как будто. Словно ты другой совсем… Не в себе.

— Я все тот же.

— Да, наверное, тот же… И я… не злюсь. Расстроена просто. Словно меня выпотрошили изнутри.

Я не знал, что на это сказать. Если бы я мог, я бы обнял ее — но я понимал, что сделаю этим только хуже.