Саймон спросил, много ли пишут в прессе, и сказал, что сам почти ничего не читает. Бак ответил, что в вашингтонских и ричмондских СМИ материалов по-прежнему полно, но в Данвилле почти тишина. Все-таки маленький город. Дэнни сказал, что в интернете кошмар, и лучше туда не заглядывать. Саймон и не собирался.

Разговор перешел к окончанию школы и планам на лето. Годом раньше семья ездила с палатками и на каноэ в Смоки-Маунтинс и, несмотря на трения между родителями, хорошо провела время. Саймон надеялся повторить поездку, хотя делить палатку с Полой уже точно не придется.

За детей болело сердце. Они ничем не заслужили, чтобы их вынудили бежать из дома и слушать всю эту мерзость про отца. А если его осудят, шрам останется на всю жизнь.

Они говорили и говорили, никак не могли насытиться временем вместе. Дети изголодались по его вниманию. В 10:45 Пола наконец сказала:

— Еще пятнадцать минут — и отбой.

Когда дети легли, Саймон сказал:

— Нам надо поговорить.

— Хорошо. Выпивки нет.

— Мне не надо.

— А мне?

— Ты в порядке. Кофе есть?

— Без кофеина?

— Еще лучше.

Убедившись, что дети спят, Саймон сказал:

— Я думаю, Тилли могла быть причастна к смерти Элеонор.

Пола раскрыла рот, но не произнесла ни слова.

— История длинная.

— Я слушаю.

Он спал на диване — том самом, который они с Полой много лет назад купили по скидке в Бракстоне, когда дети были маленькими, а жизнь куда менее сложной. Но сон оставался лишь целью. В три ночи Саймон наконец поднялся и тихо вышел из квартиры. Отъезжая, гадал, когда снова увидит детей. Возможно, уже на выходных, если процесс закончится хорошо. А возможно — через недели, месяцы или годы.

В первые годы практики ему назначили клиента по уголовному делу, который признал вину и отправился в тюрьму. Саймону тот человек нравился, и они поддерживали связь письмами и редкими звонками. У него остались жена и дети, но он запретил им приезжать в тюрьму. Очень скучал, однако не хотел, чтобы они видели его в тюремной форме. Прошло шесть лет, прежде чем его условно-досрочно освободили и он вернулся домой.

Шесть лет? Саймону грозила пожизненная тюрьма.

Он ехал чуть быстрее разрешенного и к рассвету вернулся в гостиницу, принял душ, переоделся и в семь встретился с адвокатами за завтраком. Едва официантка отошла, Рэймонд сказал:

— Мы пришли к выводу, что тебе не стоит давать показания.

— Я слушаю.

— Я провел тысячу процессов, Саймон, и могу вспомнить лишь несколько случаев, когда обвиняемый действительно помог себе, выйдя к свидетелям. Как только он это делает, прокурор получает полную свободу для жесткого перекрестного допроса, который готовил с первого дня. Будут ловушки, вопросы с подвохом, намеки, споры, резкие ответы, посторонние замечания. Разумеется, я буду возражать и поднимать шум, но в итоге мы, скорее всего, пожалеем, что ты не остался на месте.

Саймон посмотрел на Кейси.

— А ты?

— Ты адвокат, Саймон, и половина присяжных уже подозревает, что ты врешь просто потому, что ты адвокат. Ты борешься за жизнь и скажешь что угодно, лишь бы не попасть в тюрьму. Но тебя никогда не допрашивали вот так. Некоторые твои поступки на первый взгляд выглядят подозрительно. После того как прокурор разберет и пережует их на перекрестном допросе, они будут выглядеть еще хуже. Тут я согласен с Рэймондом. Давай не рисковать и продолжим бить по делу Содружества.

Саймон посмотрел на Рэймонда.

— Если бы присяжные голосовали сейчас, какой счет?

Рэймонд отпил кофе и закрыл глаза.

— Восемь к четырем за оправдание.

Кейси спросил:

— Кто четверо за обвинительный?

Рэймонд ответил без колебаний:

— Второй, четвертый, седьмой и одиннадцатый.

Кейси сказал:

— Я возьму этих четверых и добавлю восьмого и девятого.

На секунду Саймон почувствовал себя за покерным столом с двумя профессионалами. Вспомнил беззаботные времена у Чаба, когда часами играл в видеопокер, пил бурбон с имбирным элем и смотрел сразу три матча на больших экранах.

Но теперь они ставили на его жизнь.

Кейси сказал:

— Мне это жюри никогда не нравилось. Я бы сказал — шесть на шесть.

— Значит, оправдания не будет? — спросил Саймон.

— Ни оправдания, ни обвинительного. Жюри не придет к единогласному вердикту, а позже в этом году будет новый процесс и, надеюсь, лучшее жюри.

Человек, который достал таллий и добавил его в имбирное печенье, сделал это либо в уединенном месте, либо прямо в палате Элеонор, когда в больнице было тихо. Матильда была единственной возможной подозреваемой, способной обработать печенье либо в юридической конторе, либо у себя дома. Но она уехала и больше к процессу отношения не имела. Против нее не было ни крупицы доказательств — только предположения. Никакого процессуального приема, который позволил бы защите снова притащить ее в суд и задавать дополнительные вопросы, не существовало. Да и зачем? Она просто снова сядет в кресло и будет отрицать любой намек на причастность.