Я мысленно накрыл пламя воображаемыми ладонями и начал сжимать.

Оно сопротивлялось. Дёрнулось, плеснуло жаром, попыталось выскользнуть между пальцами. В висках загудело. Я надавил сильнее, стягивая пламя к основе.

Меньше. Ещё меньше…

На спине выступил пот. Дышать пришлось медленно, через нос, чтобы Варенька не заметила происходящего. Пламя съёживалось неохотно, плевалось чёрными искрами, но всё же поддавалось.

Наконец, вместо него остался лишь тусклый огарочек. Маленький и едва заметный даже для меня самого. Надеюсь, этого будет достаточно.

Я удержал его в таком состоянии, открыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Карета продвинулась на десяток саженей. До заставы оставалось три экипажа.

— Вам нездоровится? — спросила Варенька.

— Дорога утомила.

Это даже не было ложью. Просто не вся правда, а подобные тонкости после общения с Евстахием я научился ценить особенно высоко.

Очередь двигалась медленно. Из стоявшей впереди коляски вышел пожилой господин, долго спорил с унтер-офицером и размахивал бумагами. Солдат выслушал его безо всякого почтения, указал на обочину и велел освободить проезд. Коляску отвели в сторону.

Следующий экипаж пропустили почти сразу.

Потом настал наш черёд.

Петри тронул лошадей, и карета подкатила к полосатому шлагбауму. Унтер-офицер подошёл к дверце и постучал костяшками пальцев.

Я открыл дверцу и протянул бумаги.

— Откуда следуете, ваше благородие?

— Из Порхова.

Он развернул подорожную и письмо, сверил печати, затем заглянул внутрь кареты. Взгляд скользнул по мне, задержался на Вареньке. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на унтер-офицера с таким спокойным достоинством, что тот первым отвёл глаза.

А вот простреленная стенка кареты искренне его заинтересовала.

Он наклонился, потрогал пальцем край пробоины и посмотрел на меня.

— А это вас где так?

— За Гатчиной разбойники напали.

— Разбойники?

— Они самые.

— И много их было?

— Достаточно.

Он посмотрел на меня таким взглядом, что я понял — продолжу разговор в том же тоне — и составлю компанию господину, чей экипаж потрошили на обочине. Я вздохнул, сунул руку в карман, и достав рубль, как бы невзначай прижал его к борту кареты.

— Господин офицер, обо всём произошедшем я уже обстоятельно поведал полицейским чинам в Гатчине. Я бы с удовольствием рассказал об этом и вам, но, боюсь, что рассказ обо всех обстоятельствах этого, безусловно, занимательного приключения займёт слишком много времени, а почтенные господа в очереди позади нас, кажется, уже недовольны задержкой.

Унтер-офицер снова осмотрел пробоину. Вид у него был такой, словно он хотел расспросить подробнее, но очередь за нами действительно уже начинала шуметь, сзади кто-то потребовал ехать быстрее, а рубль, прижатый к борту, был ему всё же интереснее, чем рассказ о разбойном нападении. Потому он прижал указательным пальцем выступающую часть монеты, вернул бумаги и указал на двустволку у меня на коленях.

— В городе ружья, фузеи и штуцеры дозволено перевозить только разряженными и в чехлах. Носить заряженное оружие без надобности нельзя.

— Я в курсе.

После вчерашнего нападения убирать ружьё заранее мне не хотелось, однако спорить с унтером было несколько неразумно. Потому я демонстративно разрядил ружьё и сунул его в кожаный чехол.

— Теперь порядок?

— Порядок. Проезжайте, ваше благородие.

Мы медленно тронулись вперёд.

Я всё это время чувствовал на себе чужой взгляд. Церковник стоял в нескольких шагах от нашей кареты, сцепив руки на животе, и внимательно смотрел на нас. Когда лошади тронулись, он повернул голову следом.

Дар под невидимыми ладонями шевельнулся. Я сжал его крепче и заставил себя не оборачиваться.

Карета въехала под свод ворот. Колёса загрохотали по доскам подъёмного моста, вокруг на мгновение стало темно, затем впереди разлился дневной свет.

Проехали.

Петербург встретил нас шумом.

Даже после Порхова, казавшегося многолюдным, столичные улицы попросту ошеломляли с непривычки. Экипажи двигались в несколько рядов, возницы перекрикивались, колёса грохотали по камню. По тротуарам текла толпа. Мундиры, сюртуки, платья, рабочие куртки, купеческие кафтаны. Между взрослыми сновали мальчишки-разносчики, у перекрёстков стояли чистильщики сапог, возле лавок зазывали покупателей…

Дома поднимались на три-четыре этажа. Каменные фасады, колонны, лепнина, вывески, высокие окна… После Малого Днища, где любое строение выше человеческого роста немедленно начинало считаться значительным, Петербург выглядел настоящей столицей. Даже удивительно, как быстро я от этого всего отвык.

Петри вертел головой, стараясь одновременно следить за лошадьми, потоком экипажей и указателями на перекрёстках. Сету держался молодцом, но город явно произвёл на него впечатление. В первый же поворот он вошёл слишком широко, едва не зацепив колесом чужую коляску.