Шрифт:
— Я жива, Солнце, — прошептала она, — так хорошо!
— Ты же простудишься, — проговорил Дардиолай укоризненно.
— Нет-нет! Всё будет хорошо! Теперь всегда!
Она вытащила руки из-под плаща вверх, запустила пальцы в густую и жёсткую шевелюру мужа.
— Я жива, Солнце, я люблю тебя!
Потом они стояли и долго целовались, не в силах оторваться друг от друга, и не видели, что за ними наблюдают. Фигура в тени за приоткрытой дверью во двор опиралась на костыль. Видели бы они сейчас взгляд Деяна, мрачный и злой, он бы их холодом обдал злее самого лютого мороза. Но Дардиолай и Фидан никого сейчас не видели. Никого для них во всём мире не существовало, кроме них двоих.
…Он стоял будто в шатре, сотканном из тумана. Серая невесомая и непроницаемая пелена, куда не погляди. Лишь у ног мастера туман струился, более светлый, белёсый, он скрывал чёрную болотную жижу. Мастер и не пытался разглядеть за сей колдовской завесой что-то иное. Он не мог оторвать взгляда от двух нагих фигур, что сплелись в объятиях, будто одно существо, облитое багровым зловещим свечением. Губы мастера шевелились он шептал слова, так тихо, что сам едва мог их расслышать:
— Морена-мати! Не жни серпом жито, главу черну сецы. От ока зла, от косы черны избави род наш. Оборони, Вечерница, от змеине дщери, злу врата отворивши.
Он почувствовал прикосновение к плечу, обернулся.
Черноволосая женщина с двумя седыми прядями пальцем затворила его уста, потянула за собой.
— Пойди, муже мой.
Он послушно шагнул следом. Она обернулась, скользнула взглядом по двум фигурам, стоявшим посреди затянутого туманом болота. Улыбнулась.
— Может, всё же останешься? — спросил Тектомар Дардиолая, когда они с Фидан вернулись в дом.
— Нет, — покачал головой тот, — она уже почти здорова. Через пару нундин поедем.
Тектомар прикусил губу и принялся задумчиво подкручивать длинный ус.
— Знающие люди говорят — зима будет лютая и снежная. Может, до весны задержитесь?
— Я был бы рад вообще никуда не ехать, — сказал Дардиолай, — да не могу.
Он не стал говорить толстяку, что отвратно спит. Сны одолевают особые. В них он постоянно видит двоих мальчишек, а иногда отца. Залдас являлся в облике Рогатого, что по опыту Збела однозначно указывало — отец очень зол, прямо в бешенстве. Поначалу Дардиолай был уверен, что виной тому его почти годичной давности выходка, когда он поехал не налево, и не направо, а прямо.
Рогатый помалкивал. В этом облике он никогда не отличался разговорчивостью, а ныне и вовсе находился слишком далеко. Не докричаться. Збелу, впрочем, не всегда были нужны слова, чтобы понять настроение отца. Злится. Однако, в какой-то момент, Дардиолаю начало казаться, будто злоба и раздражение эти направлены вовсе не на него. Вернее, не только на него. Что-то ещё происходило.
Залдас будто звал своего сына, непрерывно, отчаянно. И безмолвно. Не мог докричаться. Дардиолай заподозрил, что-то дело с мальчишками идёт крайне скверно и отцу сейчас вовсе не до ругани в адрес строптивого сына. Он зовёт на помощь. А Збел не мог сорваться к нему.
Самым ярким это ощущение, чего-то очень скверного, непоправимо плохого, было в первые три дня после ранения Фидан. Но тогда измученный Дардиолай даже и не подумал, что бешеная пляска каких-то неясных пугающих образов, заставлявших его вскакивать несколько раз посреди ночи едва не в холодном поту, может относиться к кому-то иному, кроме Фидан. Был уверен — это злятся те, кто не получил душу жены.
Деян, однако, уверенно заявил, что навряд ли Збел тут прав. Ибо его, мастера, никто не мучает. И спит он спокойно. А ведь принял деятельное участие в спасении девушки, да так, что Минуций Дентат просто диву давался.
Несколько позже Дардиолай начал подозревать, что этими словами мастер сам себя сглазил. Ибо, спустя пару-тройку дней после бойни в таберне, он стал выглядеть странно. Взгляд его сделался рассеянным, движения заторможенными. При этом янтарь мастер резал по-прежнему сноровисто и искусно, будто руки работали сами собой, без участия разума.
Даже Тектомар пару раз спросил:
— Он пьяный что ли?
Дардиолай ответил, что мастер вина и пива пьёт совсем мало. Добиться от самого Деяна чего-то внятного не удалось. Он всё реже и реже заговаривал. Когда нашёлся Язадаг, Дардиолай осторожно завёл с ним этот разговор.
— Ты же, вроде, получше его знаешь. Скажи, он всегда такой?
Язадаг только плечами пожал.
— Я мало с ним общался. Всё больше Фидан водилась.
Но её не тормошили, она была ещё очень плоха.
А когда ей стало лучше, к странному поведению Деяна все успели привыкнуть и перестали обращать на него внимание. Временами он будто просыпался и речь становилась прежней. Вскоре пошёл удачный сбыт работы. На стол перед Тектомаром легли полновесные денарии и Деян попросил для себя отдельную комнату. Просьбе никто не удивился. Фидан и вовсе обрадовалась, ибо беспомощное существование на глазах постороннего мужчины и даже любимого мужа постоянно доводило её до слёз.