Шрифт:
Она встала и положила руку на плечо Луцию. Он не почувствовал касания.
— Езжай в Дробету.
— У меня денег на дорогу нет, а путешествие в такую даль стоит недёшево, — буркнул он, — думал к префекту флота обратиться, но что я ему скажу? Он мне за красивые глаза поможет?
— Денег нет? — она посмотрела так, будто вообще никогда не задумывалась о такой мелочи, — это поправимо. Вернись в таберну и напряги мозги. Не помню, говорила тебе или нет — мысли у человека вовсе не в груди, а в голове. Вот и действуй. Я верну тебя к Миррине. И этот путь мы начнём… — она опять посмотрела в сторону, задумчиво прикусив губу, — скажем, через два дня. На третий. Тебе придётся тут немного пожить, так что деньги действительно потребуются. К военному начальству не ходи, отмахнутся. Но решение уже в пути.
— Почему через два дня? Что произойдёт?
Второй вопрос она проигнорировала, будто не расслышала. А вот на первый ответила.
— Потому что они сегодня были возле устья Мусея, значит, завтра взойдут на либурну в Ногетии и переправятся через Данубий. Да, раньше им никак здесь не появиться.
Сейчас река Мусей называется Бузеул.
— Кому?
Но ответа он уже не дождался. Софроника растаяла в воздухе.
Луций провёл ладонями по лицу, шумно выдохнул.
«Мой Луций… Мой дорогой…»
Вот ведь зараза… От одних этих слов кровь закипает. Она этого что, не понимает? Он вспомнил, как они расстались у её дома после симпосиона. Похоже, что да. Не понимает. Она выше всего этого. Во всех смыслах.
Но у него есть Миррина. Она не отвергла в ужасе то, чем он стал, не отшатнулась. Она хочет, чтобы он вернулся к ней.
И он вернётся. Чего бы это не стоило.
Диоген встал и побрёл обратно в таберну. Снова сел за стол. Заглянул в почти пустую чашу с мульсом. Допил последние капли вина.
Где-то на втором этаже ритмично скрипела кровать.
Луций потёр пальцами виски. И тут его окликнул хриплый голос:
— Эй, парень.
Он поднял голову. На него смотрели двое мужчин, сидевших через стол. Один лохматый, небритый, коренастый. Другой худой, глаз косит.
— Разбойников уважаешь?
Луцию вдруг стало очень неуютно. Рожи у этих двоих были весьма суровые.
— Не понимаю.
— Играешь? — спросил Хриплый.
Косой опасливо взглянул в сторону мансионария, который протирал столы.
— Во что? — продолжал недоумевать Луций.
В руках Хриплого появился мешочек, он качнул им. Луций услышал, как что-то хрустнуло.
— Я не понимаю, — повторил бывший легионер.
Хриплый вздохнул. Встал, подошёл к Луцию и сел за его стол. Наклонился ближе и шёпотом произнёс:
— Ну что ты как этот трудный, — он кивнул в сторону Косого, — я спрашиваю, в «разбойников» играешь?
Тут до Диогена дошло, что там хрустело в мешочке. Латроны, фишки для игры «в разбойников». Латрункули.
Так же слово «латрон» иногда переводят, как «наёмник» или «солдат». Латрункули — римская настольная игра, немного напоминающая шашки.
— Да, — кивнул Диоген.
Хриплый осклабился.
— Ну так сыграем? А то этот дурень, — он снова кивнул в сторону Косого, — дуб, как дерево. Никакого удовольствия обыгрывать.
— А что насчёт этого самого… — осторожно поинтересовался Луций.
— Ты про запрет?
— Да.
— Ой, да насрать всем.
Диоген не был в этом так уверен. Как-никак база флота, большого начальства тут немало. Ну и зря что ли Косой так поглядывал на мансионария.
Однако Хриплый уже развязал узелок, вытряхнул латроны и расправил ткань. Она и оказалась «доской», на ней были вышиты клетки. Восемь на двенадцать.
Существуют разные реконструкции правил и игровых досок.
— У меня поставить нечего, — спохватился Диоген, подумал немного и отвязал от лодыжки замотанный в тряпицу кинжал, доставшийся ему в драке, — разве что это.
— Сойдёт, — ответил Хриплый, — ставлю денарий.
Диоген подумал, что хороший кинжал стоит дороже, но ничего не сказал.
Латроны были круглыми, стеклянными. Одни из белого мутного стекла, другие из тёмного, зеленоватого. Две фишки четырёхугольные — дуксы.
Хриплый взял с доски две фигурки, тёмно-зелёную и белую, перемешал у себя за спиной, и протянул их в кулаках на выбор Луцию.
«В левой».
От женского голоса в голове Луций чуть не подпрыгнул.
— В левой руке.
— Угадал, — Хриплый протянул Луцию тёмный кругляшок, — тебе начинать!
На ум Луцию сразу пришли строки Овидия: