Даррен пошёл к мойке.

— Два кусочка.

— Предатель.

— Я обещал вернуть целым, а не покрывать преступления.

Иса забрала у меня шапку и провела ладонью по волосам. Потом взялась за ворот куртки.

— Холодный весь. Ботинки снимай, не стой.

Я сел на лавку.

Она вернулась к своему делу почти сразу. Тряпка оказалась нужна из-за воды под шкафом: у кухонного фильтра снова подтекало соединение, и пока нас не было, Иса уже успела вызвать кого-то на завтра, подставить низкую миску и вытереть пол.

Даррен, ещё не домыв руки, услышал про течь и полез смотреть.

— Не сейчас. Я уже вызвала на завтра, миска стоит, вода перекрывается нормально. Ты с утра «только глянул» на насос и вернулся к вечеру.

— Я его починил. И здесь только гляну.

Он всё равно присел у шкафа.

Иса назвала его по имени.

Даррен встал.

Я сидел на лавке, слишком уставший, чтобы наслаждаться победой одной стороны.

— Ну? — спросила Иса уже у меня. — Что видел?

Я хотел рассказать.

Правда хотел.

Про то, как сначала появился звук. Про воздух, который ударил со всей площадки. Про машину, которую мозг отказывался считать машиной, потому что она была размером не по той категории. Про то, как она висела. Про запах горячего покрытия. Про то, что люди рядом продолжали ругаться из-за рамы.

Во рту всё это не помещалось.

— Большой.

Иса подождала.

— Очень большой, — добавил я.

— Понятно.

Она сняла с меня второй ботинок и поставила оба к тёплой стене.

Даррен из кухни сказал:

— Он у стены стоял нормально. Не лез.

Иса посмотрела на меня, потом на него.

— Хорошо.

Через двадцать минут я заснул на диване, пока они спорили, кто завтра будет разбирать фильтр под шкафом и почему Даррен опять оставил рабочую кружку в вездеходе.

— Сорок восемь.

Схема на столе свернулась, и вместо неё появилась новая: две балки, шарнир, три силы и подпись, которую я уже успел прочитать.

— Семьдесят два, — сказал я.

— Требуется указать ход решения, — напомнила Веста.

Я вздохнул и ткнул пальцем в левую опору.

— Сначала момент относительно шарнира. Потом реакция здесь. Остальное из суммы сил.

Линии на схеме коротко подсветились и исчезли.

— Ответ принят. Образовательный блок завершён.

— Следующий.

Веста помолчала ровно столько, сколько обычно уходило на обращение к архиву.

— Следующий блок недоступен без очной оценки наставника.

Я уже потянулся за кружкой и остановился.

На кухне Иса домывала посуду после завтрака. В раковине оставалась одна сковорода, у окна сохла тряпка, которую она утром вытащила из-под шкафа. Даррена дома не было; он ушёл ещё до завтрака и обещал вернуться «до позднего», что в его исполнении обозначало довольно широкий промежуток времени.

Мне было пять с половиной. Я уже мог сам залезть на высокий кухонный стул, сам слезть с него и почти всегда сделать это без удара коленом о перекладину. Читать я научился настолько давно, насколько вообще можно применять слово «давно» к собственной жизни длиной в пять лет. С Вестой мы занимались почти каждый день: язык, счёт, местные названия, история посёлка, основы того и другого, что взрослым вокруг казалось разумным давать ребёнку.

Последние месяцы всё чаще получалось странно. Мне показывали материал, который Артём проходил в школе, институте или на работе, я вспоминал его — иногда с запозданием, иногда после пары примеров — и шёл дальше. Не потому, что был талантливее всех детей на Веспере. Просто у большинства из них не было за плечами тридцати восьми лет, диплома и двенадцати лет работы на производстве.

Преимущество получалось неприличное.

И я не видел причин от него отказываться.

— Что значит «недоступен»? — спросил я. — Его нет в домашнем архиве?

— Блок доступен. Для открытия требуется очная оценка освоения предыдущих разделов и назначение дальнейшей траектории живым наставником.

— Когда?

— Ближайшее плановое начало общей возрастной группы — через сто двенадцать дней.