Мозг по привычке пытался дать масштабу знакомую рамку: самолёт. Грузовой. Большой. Потом понял, что тёмная точка уже закрывает кусок облака, хотя до поля ей ещё далеко, и привычная рамка развалилась.

Челнок шёл не прямо на нас. Он снижался по широкой дуге над лесом, чуть кренясь. Светлая нижняя часть блеснула в солнце, потом снова потемнела. У него были короткие широкие плоскости — крыльями я их называть не решился — и массивный корпус с утолщением к корме. Никакой изящности. Издали он выглядел скорее как промышленное здание, которому по ошибке разрешили летать.

Гул ударил в грудь.

Я приоткрыл рот.

Даррен что-то сказал, но я не услышал.

Челнок прошёл над дальним краем поля, теперь уже низко. Воздух перед ним будто сжался. С покрытия сорвало пыль и мелкий сухой снег. Тёмная волна побежала по площадке к нам.

Даррен схватил меня за плечи и развернул боком.

— К стене!

Я понял только по движению.

Мы прижались к бетонному выступу у ограждения. Через секунду пришёл ветер.

Не ветер — удар воздуха.

Он дёрнул куртку, забил под ворот холодную пыль, заставил меня закрыть глаза. Что-то мелкое застучало по стене. Я пригнулся сам, хотя Даррен уже держал ладонь у меня на затылке.

Гул стал таким сильным, что перестал быть звуком. Он был в зубах, в рёбрах, в животе. Я чувствовал, как дрожит земля под ботинками.

Открыл глаза.

Челнок висел над полем.

И тут у меня окончательно сломался масштаб.

Он не мог висеть. Такие вещи не висят. Даже если у них хватает тяги, даже если я не понимаю двигателей, зрение всё равно ждёт падения. Огромная масса, широкое брюхо, раскрытые стойки — всё говорило: вниз. А он несколько секунд стоял в воздухе, медленно опускаясь, и под ним по чёрному покрытию расходились мутные волны пыли.

Я смотрел не на двигатели. Я вообще не мог толком смотреть на отдельные части. Слишком много всего происходило сразу.

Слева человек у грузовой платформы пригнулся и придерживал рукой капюшон. Дальше мигали посадочные огни. На краю поля низкая автоматическая тележка сама отползала за разметку. Воздух пах горячим камнем, пылью и чем-то резким, металлическим.

Потом стойки коснулись покрытия одна за другой. Корпус качнулся, выровнялся. Гул резко провалился вниз, но не исчез. Ещё какое-то время под машиной гулял воздух, потом и он стих.

Я продолжал стоять у стены.

Даррен убрал руку с моего затылка.

— Цел?

Я кивнул.

Слова почему-то не сразу нашлись.

На поле уже двигались люди.

Одна из боковых створок челнока начала открываться. Сначала тонкая тёмная щель, потом целый участок борта поднялся вверх. Изнутри показался освещённый грузовой отсек. Платформы у склада тронулись к нему почти сразу.

Трое людей, которые до посадки возились с грузовой платформой, теперь спорили, судя по жестам, кто должен был переставить какую-то раму. Один стоял к челноку спиной и показывал куда-то на склад.

Даррен вытер лицо рукавом.

— Вот зараза. Рано пришёл.

Я посмотрел на него.

— Он огромный.

— Этот ещё не самый большой.

Он сказал это так буднично, что я почти рассердился.

— Он правда висел. Как он это делает?

Даррен уже смотрел не на челнок, а на склад.

— Каэл, я понятия не имею, как у него устроена тяга. И даже если бы знал — сейчас насос открыт.

Он развернулся и пошёл обратно.

Я остался на месте на секунду дольше.

Четырёхлетние ноги легко догоняют взрослого только первые десять метров. Потом приходится бежать по-настоящему.

У ниши Даррен сразу вернулся к работе. Я стоял над открытым насосом и ещё слышал гул в ушах. За складом хлопали грузовые замки, кто-то повысил голос, проехала платформа. Даррен тем временем вынимал из корпуса муфту.

— Посвети сюда.

Он сунул мне небольшой фонарь.

Я взял.

— Куда?

— Вот сюда. На край. Да не в глаза мне, ниже.

Я опустил луч.

Внутри муфты виднелась тёмная полоса.

Даррен провёл ногтем по краю, показал мне металлическую крошку на пальце.

— Видишь?

— Угу.

— Подшипник сухой шёл. Не весь, край. Отсюда и пыль.