– Ты даже не спросил, что произошло?! Зачем мне к тебе обращаться, если тебе все–равно? – бьет меня своими словами.

– Я тебя четыре ночи подряд под твоими окнами караулил, поговорить хотел. Только потом узнал, что четвертую ночь ты уже провела на краю страны, улетев утром в тот же день. На звонки ты не отвечала. На работе не дергал, потому что ты сама меня просила, не афишировать наши отношения. Мол, у нас итак фамилии одинаковые, излишнее внимание гарантировано. Я тебя слушал и не хотел тебя компрометировать! Потому что не был к тебе равнодушен! Ты для меня важна была, Карина! А ты просто сбежала! – сыплю своими обвинениями от того, что все это время в себе все носил. Ни с кем не делился.

– Прости меня, Герман. Я не знала этих подробностей, – снова прячет лицо в ладонях, я вижу слезы. Довел ее! Злюсь теперь на себя.

Мой взрывной темперамент долго спал. Никто не способен вывести меня из себя так, как Кошка. То своим равнодушием меня зацепит, то излишними подробностями выведет, то сексом диким, то отчитает меня, как пацана за все, что угодно. Я с ней каждый день, как на вулкане был. Но что удивительно, я чувствовал себя живым и нужным. С ней я чувствовал вкус к этой жизни. А последние шесть лет без нее были какими-то пресными. Ничего не радовало, ни новые звания, ни должности, ни женщины. Просто спал, просыпался, работал. Все.

– Прости, Кошка, – шепчу я, усаживаясь на диван и перетягивая ее к себе на колени и успокаивая, как маленькую девочку. Она обнимается крепко, в грудь мне утыкается с неповрежденной стороны. – Я не хотел ругаться и вспоминать прошлое. Оно прошло. Мы это пережили. Наши решения – это наши решения. Тогда мы посчитали их верными. Прости, я буду сдержаннее.

– Ты по делу меня отчехвостил, – шепчет мне в грудь. Не поднимает глаз.

– Это теперь не важно. Важно то, что есть сейчас. Сейчас есть опасность, это нельзя не учитывать. Я сегодня остаюсь спать здесь. Остальные решения мы примем завтра, – она часто кивает в моих руках, прижимаясь к моей груди.

Она любила такие объятия. Кошка маленькая, я большой и теплый, как говорила она. Объясняла эти нежности тем, что грелась. Я тоже любил ее обнимать. И целовать любил. Все, что ее касалось любил. Ее любил. Поэтому, не мог смириться с тем, что она просто молча сбежала.

Мы долго так сидим, она даже засыпает. Я не бужу, стараюсь не двигаться. Я скучал по ней. Такая возможность быть к ней настолько близко может больше и не представиться. В итоге, она не просыпается, даже когда я укладываюсь вместе с ней на диван, спит беспробудно. Перенервничала Кошка. Я выключаю свет и возвращаюсь к ней на диван, обнимаю ее со спины, но минут через пять она вертится, обнимается и снова утыкается лицом мне в грудь, головой лежа на моей руке. Крепкий сон. Пусть спит. Спим так до утра. Я просыпаюсь рано, поэтому просто лежу, жду, пока проснется, потому что Кошка на мне устроилась, а я ее обнимаю. Когда просыпается, головой крутит, вспоминает, в себя приходит и через спинку дивана перепрыгивает, чтобы с дивана слезть. Через меня не стала перелезать, разбудить боялась, я подсматривал за ней в темноте, не выдавая себя.

Слышу душ. Представляю ее под теплыми струями воды, мой нижний ярус вмиг оживает от таких ярких картинок в моей голове. – Терпи казак, – мысленно уговариваю своего Ромео. Теперь неизвестно, когда появится возможность «расстрелять обойму». Карина щелкает замком двери, выходит из душа в одном полотенце, прекрасная Афродита. Я делаю вид, что сплю. Кошка достает полотенце из шкафа и вешает на спинку дивана, а сверху кладет новую зубную щетку. Заботушка моя, – улыбаюсь про себя.

Кошка скрывается на кухне, я решаю, что пора и мне в душ. Пластырь приходится снять. Вчера я рану не мочил, как и сказала Карина. Прихожу на кухню в одних джинсах, без верха. Рана не обработана еще. Кошка тоже одетая уже в очень женственный спортивный костюм с зауженными к низу брюками и укороченным худи. Снова смотрит на меня этим взглядом.

– Кошка, не смотри так, а то разложу тебя прямо здесь, – не скрывая своих чувств отвечаю на ее говорящий взгляд.

– Прости, – отводит взгляд обратно к плите. – Сырники будешь?

– Конечно, что за вопрос. Я фанат твоей выпечки. И не только выпечки, – доношу до нее давно известную истину.

– Давай, сначала обработаю? Болит?

– Не болит. Но я сначала поем. Я давно голодный, – снова смотрит на меня так. Поняла, что не сплю давно. Замолкает.

Сырники дымятся, а у меня слюни текут. Я это все очень люблю. А она для меня готовила. Принимаюсь за завтрак.

– Коша, восхитительно, – раскланиваюсь в похвале ее кухни. Снова смеется.

– Герман, за твои такие благодарности тебе и отдаться не грех, – продолжает тихо смеяться, вызывая и мою улыбку тоже.

– Не грех, Кошка, – смотрю на нее с такой теплотой, будто мы женаты лет десять, а я до сих пор эту женщину люблю и обожаю ее выпечку. В принципе, почти все правда, кроме брака в десять лет. – Карин, собери свои вещи первой необходимости. В этой квартире оставаться безопасно только со мной. Поэтому мы подыщем тебе другое жилье пока что, – она сникает. Ожидала что–то подобное, но всё-равно этого не хотелось. Кивает, соглашаясь.

Заканчиваем с завтраком, она рукой касаясь плеча, останавливает меня, когда я собираюсь подняться. Точно. Царапина моя. По предыдущему опыту, также широко расставляю ноги, чтобы ей было удобно.

– Не трону, Карин, – снова предупреждаю, чтобы не нервничала.

– В твоих словах сомнений у меня нет, Гера, – тешит мое мужское эго.

Мне кажется, сегодня она еще нежнее, чем вчера делает обработку. Пальчики ее, как крылья бабочки порхают по моей коже. Сосредоточенно совершает все необходимые манипуляции, заклеивает широким пластырем и отходит, отпуская меня. Я одеваюсь в свою резаную водолазку. Домой заезжать я перед работой не буду. В кабинете есть форма и зимний бушлат. Пальто в химчистку сдам.