— Что ж, перед твоим секретарём как раз и стояла личная задача восполнить этот недостаток опыта.

Реми резко вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. Его тяжёлая, взвинченная тень, то и дело мелькавшая за планшетом, ослабила удушающую хватку в моём горле.

Отец не выказал возмущения и уж тем более не вспылил так, как это сделал Реми. Он молча разглядывал меня несколько секунд, взвешивая услышанное, а затем полностью перешёл на русский язык:

— Возвращайся домой, Фэй. — На этот раз в его голосе не осталось и следа показной отцовской нежности. Говорил Валентин Коваленко — глава одной из самых влиятельных биотехнологических корпораций мира, ядовитый паук, плетущий паутину в полумраке. — Тебе кажется, будто ты знаешь жизнь и способна сама принимать решения, но это самообман. Теперь я вижу, что слишком оберегал тебя, и это заставило тебя довериться тем, кому не следовало. Черные Клыки обходятся с тобой мягко лишь до тех пор, пока не осознают: то, кто ты есть, и то, на что ты способна, может стать началом конца их превосходства. И если не они, то это сделает любая другая стая, потому что ни один зверь не отдаст власть добровольно — носит он человеческую кожу или волчью шкуру.

Его картина мира была настолько чужда моей, что в этот миг благодаря разделявшему нас расстоянию всё наконец встало на свои места. Что-то окончательно щёлкнуло внутри, одним махом стерев и внутренний конфликт, и тревогу.

Тяжесть разом покинула тело, принеся почти физическое… освобождение. По ту сторону стола Реми замер и вскинул на меня взгляд. Он уловил эту перемену.

Я ответила отцу мягкой улыбкой, прекрасно понимая, что он расценит её как вызов.

Мне жаль тебя, papa. Искренне жаль.

— Ты бы позволил распороть меня от макушки до пят, если бы это принесло ответы, которые ты так ищешь. А шифтер скорее сдохнет, чем позволит кому-то причинить вред своему детёнышу.

Именно это и произошло четырнадцать лет назад.

Пальцы отца, лежавшие на ежедневнике, побелели от напряжения.

— Не вынуждай меня прибегать к жестким мерам, Фэй.

Моя улыбка стала только шире:

— Я не вернусь. И если когда-нибудь решу, что мне есть что тебе сказать, я свяжусь с тобой сама.

Я нажала кнопку сброса прежде, чем он успел открыть рот. Экран погас. Поймав собственное отражение в тёмном стекле, я опешила: на моем лице не было ни страха, ни слёз. На меня смотрел человек, который сделал окончательный выбор и был готов встретить любые его последствия. Я выглядела до смерти уставшей — и непоколебимой.

Интересно, что подумал бы отец? Решил бы, что я тоже прячусь за выверенной маской, прямо как он?

— Фэй? — Реми опустился на колени передо мной и потянул меня за руки, разворачивая стул к себе. — Ты в порядке? Что он тебе наговорил?

— Ничего неожиданного. Не переживай, больше он звонить не станет. Гордость не позволит.

— Да плевать мне, позвонит он ещё раз или нет. — Он втиснулся в пространство между моими коленями. Он был настолько высоким, что даже сидя на полу смотрел мне прямо в глаза. — Скажи мне, что с тобой всё нормально.

Мне захотелось заплакать. Это было глупо, но я чувствовала, что именно сейчас мне полагалось разреветься.

Вместо этого внутри вспыхнула дикая потребность защитить его в глазах Реми.

— Он не всегда был чудовищем или ужасным отцом. Он… он любит меня, по-своему. Я никогда ни в чём не нуждалась: он оплачивал мне уроки в студии Канон, а на день рождения велел поварам готовить мои любимые блюда. — Я почти бессознательно провела большими пальцами по кистям Реми, осязая их рельеф. Его когти были выпущены, но мне было всё равно. Их острота и шероховатость дарили странное успокоение. — Это мой отец. Но тот же самый человек, одержимый шифтерами, с каменным лицом наблюдал за тем, как меня в восемь лет привязывали к кушетке ремнями, пока я умоляла забрать меня оттуда, — потому что в его голове всему находилось оправдание. Есть ли хоть какой-то смысл в том, что часть меня любила его и отчаянно жаждала этой любви?

— Чёрт возьми, ну конечно есть. Все дети любят своих родителей.

Я растерянно кивнула:

— Этот разговор — к лучшему. Он позвонил, потому что напуган. Он действительно боится вас, пусть даже мастерски умеет притворяться.

Реми перехватил мой подбородок пальцами и мягко приподнял моё лицо:

— Твой отец и Black Edge ещё понятия не имеют, что такое настоящий страх. Мы отберём у них всё, Фэй. Но Валентин Коваленко — только твой, — добавил он, не отрывая от меня немигающего взгляда. — Сдохнет он или останется гнить в тюремной камере — решать только тебе.

— Ты заслужил расплату за свою мать. За отца.

Он качнул головой:

— Они хотели бы только одного: чтобы моя стая больше не знала этих пыток. Я слишком хорошо знаю, каково это… — Он осёкся, желваки на его скулах окаменели. — Его судьба в твоих руках, я даю тебе слово.

Я медленно провела ладонью по линии его челюсти. Мышцы под моими пальцами тут же расслабились. Реми, должно быть, сотни раз рисовал в воображении расправу над моим отцом. Я словно наяву чувствовала ту глухую ярость, которая накрыла его после гибели матери и потери отца; ярость, из-за которой он когда-то оттолкнул тех, кто любил его больше всего на свете, потому что бессилие выжигало его изнутри.