Я отмахнулся от нее и про себя крепко выматерился.

А спустя всего лишь несколько секунд вздрогнул, когда пальчики Насти скользнули по моей пояснице и обвились вокруг торса.

Блядь!

— Можно с тобой? — прошептала она едва слышно.

А я опустил веки и выдохнул. Хотел сжать ладони в кулаки, но они сами накрыли руки Насти, стискивая ее тонюсенькие запястья. Я не знал, что делать. Я одновременно хотел оттолкнуть ее от себя, прижать сильнее и трахнуть. И наорать, чтобы она не врала мне и не выдавливала из себя все это.

Нежность.

Заботу.

Любовь...

Я ведь не был глупцом или наивным олухом. Я все про себя прекрасно понимал. Я вырос циничным мудаком. И я был абсолютно счастлив в своем мире, где люди — это всего лишь объекты потребления. Без чувств. Без эмоций. Без лиц.

Я считывал слабости. Но не чувствовал чужой боли.

Мне было на нее банально насрать!

И все отношения, которые я имел, по своей сути являлись лишь успешным вложением времени и денег. Секс, как транзакция. Женщины, как ресурс и топливо для этого.

И Настя в моем мире, где все покупается и все продается, закономерно стала всего лишь трофеем. Вещью, которая должна была принадлежать мне полностью. От и до! Куклой, в которую я играл бы на досуге. А теперь она вдруг принялась исполнять...

О, я помнил, как это случилось впервые. Там, на острове. В наш медовый месяц. Ее прикосновения, как перышко, порхали по моему лицу. С тех пор много времени утекло. И я так хотел, чтобы это случилось снова, потому что мне казалось, что вся эта нечаянная ласка мне привиделась во сне.

Или я ее просто нафантазировал своими больными мозгами.

А потом, где-то сразу после гендер-пати это произошло опять. Кажется, я тогда завис минуты на две, не меньше. Мы лежали на диване, смотрели какой-то глупый, но смешной голливудский фильм и обжирались мороженым. А потом она вдруг стерла с моих губ остатки холодного лакомства и сунула палец себе в рот, закатывая глаза. Замычала от удовольствия.

Сказала, что мое мороженое вкуснее, чем ее.

А затем поцеловала. Сама. Оседлала меня сверху и прижалась ко мне всем теплом. И не оттолкнула, когда я вытянул ее из домашнего платья, а затем сладко оттрахал. Наоборот...

Сколько я ходил под впечатлением от всего этого и перся, как конченая размазня? Не знаю. До следующего утра так точно. И только потом меня попустило. Но добровольные прикосновения ко мне Насти и ее очевидная инициатива к сексу с каждым гребаным разом только сильнее меня тригерила.

Я ведь хотел этого, верно?

А когда получил, то наконец-то во всей, мать ее, красе осознал, насколько это абсурдно — испытывать нежность к монстру. Это ведь даже звучало бредово. И наверное, я бы мог принять что-то подобное от какой-то слабовольной дуры.

Но только не от моей Насти.

А она все чаще обнимала меня. Не в ответ, а сама. Приходила ко мне в кабинет, когда я работал дома. Садилась рядом и что-то читала, изредка поднимая на меня глаза и зависая в каких-то своих мыслях. Ластилась. Тянула ко мне руки и гладила по голове. Проминала усталые мышцы после напряженного дня в офисе.

Все чаще...

И чаще...

Пока это не стало ежедневным ритуалом, от которого я задыхался. Словно бы в панике. Потому что я не верил ей! Каждый бучий раз, когда Настя мне улыбалась, я вглядывался в ее глаза и пытался постичь, чего она добивалась? Что ей нужно? Зачем она все это делала?

Какой смысл?

Я ведь всего лишь бездушная машина для зарабатывания денег. Та самая, что исковеркала ее жизнь. Меня можно было использовать, да. Я ведь сам ей это предлагал — сделать из меня трамплин в лучшую и сытую жизнь, где нет забот и хлопот, где есть безграничные возможности. Где все, что от нее требовалось — это раздвигать перед моей ноги и не ебать мне мозг.

Всё!

Две недели назад я от всего этого театра просто сбежал. Мог бы остаться и делегировать дела кому-то из моих замов, но не стал. Сам улетел на Камчатку в командировку сроком на несколько дней. Потом едва ли не выл, коря себя за это необдуманное решение. А когда вернулся, то еле сдержался, чтобы не выебать жену так, чтобы она еще месяц ходила в раскоряке.

И все потому, что она с порога обняла меня крепко-крепко и сказала всего два гребаных слова:

— Я скучала...

Вот и сейчас она повела плечиками, позволяя шелковому халату соскользнуть с нее и упасть к нашим ногам. А затем не приняла отказа и шагнула под упругие струи воды вместе со мной. Заскользила своими ладошками по моему телу. И слепо потянулась за поцелуем, пока мне хотелось ее придушить.

А я, жадно хапая распаренный, влажный воздух легкими, схватил ее за шею и ощутимо сжал, заставляя открыть блюдские голубые глаза и посмотреть на меня. А еще ответить, нахуя она развила весь этот цирк шапито? Что ей, суке, надо от меня? Я не просил всего этого.