Не знаю, наверное, если бы я умел плакать, то я бы разревелся, как ребенок. Только от радости. Но мне осталось лишь слепо таращиться перед собой совершенно сухими, но воспаленными глазами, и дышать полной грудью, впервые за неделю не чувствуя, будто бы легкие были под завязку забиты стекловатой.

Немного отдышался.

А затем снова в бой с ветряными мельницами.

За прошедшую неделю я фактически переехал в клинику, боясь пропустить улучшение или не дай бог ухудшение здоровья Насти. Занял палату ближе к детскому крылу. В таком размотанном состоянии я все равно бы заниматься малышкой не смог. И определиться с толковой няней тоже. Не тем мозги были заняты. А здесь, под наблюдением высококвалифицированного персонала и с круглосуточным мониторингом я знал, что с Кирюхой все в порядке. Она росла здоровой, красивой и ела с аппетитом. Я заходил к ней ежедневно, стоял над кувезом и смотрел, как она самозабвенно посапывает. Несколько раз удивлялся тому, что новорожденная не изводит местных санитарок громким плачем, но мне сказали, что моя дочь — идеальный младенец. Она будто бы понимала, что сейчас не время привлекать к себе внимание.

Она просто ждала маму.

Как и я.

Правда, не обошлось без эксцессов.

На четвертый день моя мать все-таки потеряла Настю. А потом принялась обрывать телефон и мне. А я вообще про нее забыл. Надо ли говорить, что от новости, что эта женщина наконец-то стала бабушкой, у Елены Панариной едва не приключился апоплексический удар?

Не то, чтобы мне было до этого дело.

Но да, на термоядерном ускорении моя мать примчалась в клинику уже спустя какой-то жалкий час. Вместе с отцом, разумеется, в виде тяжелой артиллерии. При параде: с идеальным макияжем и укладкой, источая удушающий запах дорогих духов, который извечно вызывал у меня тошноту. В ссоболях. И сразу с ног принялась привычно требовать, чтобы этот мир повернулся ко всем задом, а к ней передом.

— Где моя внучка, Сергей? — задыхаясь, втопила она сразу пятую космическую, забывая даже поздороваться со мной. Про то, чтобы спросить, как себя чувствует Настя или я в такой тяжелой ситуации, мозгов у нее, разумеется, не хватило.

— Здравствуй, мама, — сухо кивнул я.

— Опустим никому не нужные любезности, сын. Я хочу видеть ребенка и лично убедиться, что с ним все хорошо. Сейчас же!

— Еще, что ты хочешь? — вопросительно поднял я брови и улыбнулся, в, казалось бы, миллионный раз, поражаясь ее незамутненности.

А мать стремительно выпала в нерастворимый осадок.

— Не поняла, — посмотрела она на меня тут же шокировано. — Это что еще за тон?

— Задай себе такой же вопрос, и тогда мы, может быть, мы поговорим, — развел я руками.

— Саша, скажи ему, — требовательно повернулась она к отцу и топнула ногой, как маленькая избалованная пятилетняя девочка.

— Сереж, давай полегче, мы все на взводе, — сурово поджала губы ее муж, а я жестко усмехнулся.

— Ах, прошу прощения, — внутренне перешел я точку кипения, но внешне остался абсолютно невозмутимым.

— Не делай из меня врага народа, сын, — потрясла в воздухе указательным пальцем мать. — Просто я не могу допустить, чтобы моя крошка жила здесь, в казенных стенах и получала заботу от бездушного персонала!

Bay! А я, видимо, тут так — насрано.

Все! С меня хватит.

— Моя, — поправил я ее.

— Что?

— Моя крошка, мама. Не твоя, — припечатал я.

— О, перестань включать обиженного мальчика, — отмахнулась она. — Сейчас не та ситуация, чтобы перетягивать одеяло на себя! Ты на эмоциях неспособен мыслить логически. Сиди с женой, держи ее за руку, а мы с отцом займемся остальным. В конце концов, восстановление Насти может затянуться на долгие месяцы! Мы заберем внучку домой и сами позаботимся о ней сколько надо, пока вы тут решаете свои проблемы.

Свои проблемы...

— Нет, — очень мягко ответил я, глядя прямо в ее пустые глаза.

— Что значит «нет»? — непонимающе моргнула мать.

— Это значит, что моя дочь останется здесь. Со мной. И с Настей. С мамой и папой.

— Ты с ума сошел, сын? — всплеснула она руками.

А я сделал в ее сторону один решительный, жесткий шаг, пока не навис над ней скалой, принимаясь холодно цедить слово за словом:

— Это ты сошла с ума, если думаешь, что я доверю тебе своего единственного ребенка.

— Да как ты смеешь? — тихо рявкнула она.

— Очень просто, мама. Я, знаешь ли, прекрасно осведомлен, насколько ты можешь быть заботливой, — последнее слово я просто выплюнул ей в лицо.

Не удержался, знаю. И нет, это не было местью или отголоском прошлых обид. Это была простая и уродливая констатация факта. Не более.

Мать же в ответ лишь открывала и закрывала рот, как глупая рыбина. Моргала накрашенными ресницами. Силилась что-то сказать, но мне было уже не до нее. Я повернулся к отцу и коротко поведал о том, как идут дела у Насти. Не знаю, интересно ли вообще было этим двоим, что происходило с моей женой, но я просто сделал это.

На остальное мне было уже плевать.

Что было после?

Ну, моей матери было жизненно необходимо быть центром всеобщего внимания. Какая там Настя? Вы о чем вообще? Какая, к черту, эмболия околоплодными водами? У нее там была своя атмосфера. И все должны были эпично просраться, но сделать так, как она хочет.

Ей была нужна новая игрушка любой ценой.

Она все-таки начала размахивать руками и имитировать повышение давления, предобморочное состояние и прочую забористую бабскую хуету. Я этим давно не впечатлялся. Слишком хорошо знал эту самовлюбленную згоистическую женщину. А вот отца в который раз прорвало. Хотя не думаю, что он реально о ней волновался. Скорее, она просто феерически его заебала. Недаром же он околачивался на работе триста шестьдесят четыре дня в году с утра и до позднего вечера.