Шрифт:
Я любезно их проводил до выхода из отделения.
А затем без какого-либо колебания или внутреннего надлома отдал приказ внести Елену Панарин в «черный» список посетителей и более ее сюда не впускать.
Конечно, уже на следующий день эта женщина едва не учинила скандал на входе, когда поняла, что ей категорически не рады. А потом вызвонила меня и потребовала объяснений. Я же хотел лишь одного — больше никогда не видеть эту самку человека.
Мать — это почетный титул. И его еще нужно было заслужить. И нет, мне было не стыдно и ни капельки ее не жаль. Ибо не было ее поступку оправдания. Никакой мнимой заботой или любовью к внучке в ее случае здесь даже и не пахло. Ей тупо приспичило. Ей понадобилась игрушка, и она хотела получить ее любой ценой.
Точно так же, как это сделал когда-то и я.
А теперь один монстр равнодушно жрал другого, охраняя свои бесценные сокровища — Настю и нашу дочь.
Что же до отца?
Блядь, ему было в высшей степени до пизды на все эти страсти мадридского двора. Для вида он пару раз позвонил мне, умоляя сменить гнев на милость, но не потому, что это ему было действительно нужно. А потому, что жена ему банально выебала мозги. Потом приехал лично, выспался, за что опробилась его благоверная, выпал в нерастворимый осадок и отчалил восвояси.
И все.
На этой минорной ноте внезапная любовь и отчаянное рвение воспитывать мою дочь у Елены Панариной отвалилось, как засохший лишай. Что же до Насти? Ну, я про мать ей ничего не сказал. А она и не спрашивала. На том и забуксовало благополучно.
Спустя два месяца больничной жизни, в середине апреля, когда физическое и психоэмоциональное здоровье жены мало-помалу восстановилось, нас наконец-то выписали и разрешили всем вместе отправиться домой. В этот светлый для нас день рядом был лишь Игнат Лисс, Дима Борзов и Алиса Ковалевская, которая плакала от счастья и так сильно обнимала подругу, что казалось, она вот-вот ее придушит.
Это был настоящий праздник. Цветы, вспышки фотокамер на память и воздушные шары.
Уже дома — праздничный ужин. Задушевые разговоры. И вера в то, что теперь-то у нас все будет хорошо.
Конечно, ничто не прошло бесследно и не осталось позади. И впереди Настю ждала огромная работа, дабы полностью вернуться к прежней жизни. Но она улыбалась и уверенно держала дочь на руках.
И это для меня было самым главным.
Странно, да?
Теперь на первом месте в моей жизни стояла не работа. Не новая сделка. И не очередной завод, на который упал мой хищный взгляд.
Самым важным стала она — моя Настя!
И цель у меня теперь была лишь одна — чтобы она была счастлива. Чтобы она выздоровела. Чтобы она оставалась моей. Ради этого я был готов сожрать кого угодно.
И все бы ничего, но...
Знал бы я только, что следующий мой противник будет почти непобедимым.
Потому что это был я сам!
Глава 38 – Трещина
Сергей
Настя медленно, но верно шла на поправку. Она еще не набрала прежний вес, но уже не была похожа на узника Освенцима. На все еще бледной коже начал появляться румянец. Волосы вернули свой прежний блеск. А в васильковых глазах я все чаще замечал счастливые искорки.
Материнство было ей к лицу.
В последующие две недели после выписки мы с Настей выбрали ей в помощь двух нянь. Обеим за сорок. Бездетные. Пунктуальные. И, что важнее всего, не лезущие в чужой огород со своим самоваром. Они понимали отведенную им роль и не раздражали непрошеными советами.
Правда, и сама Настя не любила оставлять с няньками Киру, но приходилось.
Во-первых, никто не отменял реабилитацию: посещение врачей, контроль анализов, плавание, физиотерапию, массажи. Во-вторых — учеба, которую Настя старалась не запускать, хоть и перевелась на заочное отделение. Но все остальное время жена посвящала дочери. Возилась с ней, пела ей какие-то глупые детские потешки, целовала ее везде и всюду, сияла, когда Кира ей улыбалась. И ворчала, когда я вмешивался в этот идеальный девчачий мир.
Было видно невооруженным взглядом: Настя очень полюбила нашу девочку.
А я смотрел на них, затаив дыхание, и ловил невероятное облегчение, потому что в глубине своей черной души боялся до чертиков того, что моя дочь может постичь такая же участь, как когда-то и меня. Где самый близкий взрослый просто захлопнул дверь в свое сердце, повесив на него огромный амбарный замок.
И не было ничего. Ни света, ни тепла, и нежных объятий, ни сказок на ночь. Только злые, раздраженные глаза. И четкое понимание, что мама — вовсе не родной человек. Мама — это просто женщина, которая родила, а потом об этом горько пожалела, но виноватым за это решение сделала не себя, а своего ребенка.
Настя всю эту гнилую суть выкупила очень быстро.
Однажды наш разговор все-таки свернул к Елене Панариной и тому, что она потеряла всякий интерес к своей единственной внучке. Но моя жена лишь пожала плечами, фыркнула, а затем отстраненно выдала мысль, с которой я был полностью солидарен.
— Нужна — это ведь не прихоть, Сережа. И не попытка еще раз утереть своему сыну нос тем, что он снова остался совсем один в этом мире. Поэтому я не знаю, зачем твоей маме понадобилась Кира, но уж точно не для любви.